Несмотря на эти мелкие, не предусмотренные ситуацией обиды и унижения, Семен Ильич искал новых встреч с итальянским семейством. Как-то даже хозяйку пригласил в галерею. Та призналась, предварительно вспыхнув от неожиданности, что бегала туда еще девочкой, позднее с женщинами кондитерской фабрики по профсоюзной путевке — натюрморты тамошние оглядывать. Натюрморты, помнится, и отшибли желание сходить в музей еще когда.
По залам выставки они двигались, как все, — внимательно таращились на понавешанное и понаставленное. Тут Анжелика Наевна открыла для себя целый мир. Точно младенчик, она громко изумлялась тончайшим голландским и французским кружевам и тканям, мягкому бархату, блеску жемчуга и бриллиантов, скромно украшающих вельможные шеи и груди.
Семен Ильич намеренно задержался у барельефа, чтобы сожительница в горячке не проскочила мимо, и, холодея от неизвестного, ожидал реакции. Анжелика Наевна приостановилась у мадонны. Ее восхитил мастер, искусно вырезавший нежные пряди волос и отделку богатого плаща, она и новой гранью открылась:
— Жаль, что такая красивая женщина умерла рано — молодой и доверчивой. Бедный ребенок остался один с грубым средневековьем.
— Отчего ты решила, милая, что она погибла? — поразился Семен Ильич, прощая подруге смещения временных примет и вкладывая в ее любимое словечко иронический оттенок.
— Никаких загадок, — Анжелика Наевна в свою очередь подловила слабость мужа дивиться по пустякам. — Плита отодрана от фамильной усыпальницы. Вырезана она в форме крыла. Видно, второе не дотащили из четырнадцатого века, грохнули по дороге в будущее.
Ползухин больше не водил хозяйку в культурное учреждение. В то же примерно время он отказался от квартиры, которую наконец дождался, так как встал на очередь в районный ЗАГС. Молодым вполне хватало нынешней жилплощади. Но с этих пор Семен Ильич отправлялся в картинную галерею уже не один, а с ватагой ребят. Годом раньше Ползухин закончил общественный университет культурных знаний, написав диплом «Русское народное потустороннее» (немедленно забракованный спецами), и начал вести кружок искусствоведения в городском Центре юности и надежд. Семен Ильич привычке не изменил — на выставки ходили каждый день. Случалось, правда, недоставало ребят из его творческого объединения — одалживал сорванцов из технических групп.
Администрация галереи давно привыкла и, чего добро таить, полюбила Ползухина за преданность музею и полную самоотдачу во славу искусства. Поначалу, правда, в первые годы хождения, ангелы хранения соборных нефов зорко досматривали за Семеном Ильичом, а баба Бруня, гардеробщица, держала его за ненормального. Время многое изменило в этих отношениях. Уже старушки первыми кланялись Ползухину при встрече в городе, и еще лестнее было для них, что тот возглавлял фабрику, выпускающую для родного края наибольшее количество канцелярских папок и бумаг различной отчетности.
Однажды директор художественного музея официально зазвал Семена Ильича в кабинет и решительно потребовал, чтобы тот перестал покупать входные билеты для себя и ребят, — это была награда за подвижничество. Семен Ильич мягко, но не менее решительно отказался от льготы и заявил, что получает достаточно денег и что подобное предложение, пусть из благородного побуждения, наносит честному человеку оскорбление. Тем более, добавил в разъяснение к отказу побагровевший Семен Ильич, что в стране огромное количество культурных и интеллигентных людей непонятно почему пользуются правом дарового, или, лучше сказать, дарственного, посещения театра, цирка, концерта и музея. Между тем много картинных галерей, не удержался и уколол дарителя Ползухин, размещено в феодальных памятниках, церквах, на складах бывших заводчиков и сильно нуждаются в ремонте.
Время неслось мифологически скоро. И чем старше становился Ползухин, сварливее супруга и холоднее по утрам постель, тем дороже были для него мадонна с младенцем. Семен Ильич уже не стыдился считать девочку-мать приемной дочерью, а малыша — внуком, Ползухин даже имя для мальчика подобрал русское, не слишком изысканное, но бойкое и поближе к греко-римским — Григорий.