«Ну как, Егорша, мамку не обижаешь? — спрашивал он у кудрявого полного малыша, когда в очередной раз держал вахту близ барельефа. — Не расстраивай ее, внучок. Ты пока не догадываешься, какая у тебя замечательная мамка».
И Гришутка после этих слов точно уставал все время глядеть в будущее смутное далеко. Взгляд теплел, наливался звездной влагой, а пухлые губы складывались так, будто хотели произнести хорошее, но трудное русское слово «деда».
«Бабка хандрит, — продолжал сокровенные беседы Ползухин. — Да и как не разложиться организму на болезни и составные — пятнадцать лет на пенсии кукует. Знаешь о пенсии? То-то и оно».
«А ты, маленькая? — обращался Семен Ильич к мадонне, и большой тощий кадык его втягивался от заботы. — Печалишься? Не стоит, милая. Ребенок здоров — чего еще желать? Не грусти, девочка, завтра приведу ребят, пусть Егорша послушает и позабавится, а то совсем домашним стал. Живем мы хорошо. Ядерное оружие потихоньку кончаем, по космосам мотаемся».
Вдоволь наговорившись, Семен Ильич недолго и точно наставлял дежурных по залам. Советовал неукоснительно поддерживать ровную температуру в помещениях и глядеть, не ленясь, но бодрствуя, чтобы пыль не залегала по полотнам. Отдав распоряжения, Ползухин возвращался к охающей Анжелике Наевне.
Хозяйка превратилась в рядовую старуху, и Семен Ильич жалел ее. Иногда, забывшись, он глядел на нее и с ужасом искал и не находил в темном провальном лице следов ласковой гибкой улыбки, розовых больших, как арбуз, плеч, понимая, что их нет и искать нельзя. Может быть, частые посещения мадонны помогали ему поддерживать иллюзию своей молодости и свежести или мужественно искать опору в старости — тогда что он делал подле нее еще совсем молодым?
Но однажды все решилось. Несколько дней до этого Ползухин провел в неимоверных душевных мучениях, чуть не провалив квартальный план на фабрике, хотя супруга по обыкновению не заметила никаких перемен и не всполошилась. В один прекрасный августовский день, растоптав сомнения и страхи, Ползухин отправился на дело.
Среднего роста, поджарый и еще далеко не старый человек, Ползухин смотрелся еще спортивнее и моложе в темно-синем костюме и свежей в мелкую клеточку рубашке, в мягкой синей шляпе, придававшей ему совершенно бравый вид.
Он стремительно шагал по высокой гранитной набережной реки, отражавшей в тот час небесную лазурь. Тело его заслоняло трехпалубные пароходы, нефтеналивные баржи, сухогрузы и противоположный низкий берег с крошечным поселком. Иногда Семен Ильич любил постоять над русской рабочей рекой, послушать механический гул транспорта и теплые всплески сосредоточенной волны, полной грудью вдохнуть тонкий смолистый запах синих заречных лесов, на полянах которых уместились бы при случае все западноевропейские страны, любил впитывать поизносившейся, но еще крепкой кожей до самого сердца своего этот огромный, обновляющийся каждый миг, добрый мир, ощущать себя хозяином устья и истока — творцом и зрителем.
Однако на этот раз Ползухин поступился приятными ощущениями и величавыми видами северного края — свернул с набережной к собору. В маленьком скверике Семен Ильич почувствовал сильное сердцебиение и опустился на скамью. На березах было мало желтизны, но в кроне уже ощущалась предосенняя сухость. Земля продолжала гнать соки к корням, но ток ослабел в предчувствии скорых холодов и мороза.
«Какая поразительная чуткость у того, что мы считаем неживой природой, — размышлял, легонько потирая грудь, Ползухин. — И это земля, а не солнечный свет и тепло, охраняет жизнь, осушая соки и зелень к зимам, и с новой, а вернее, со своей обычной силой возвращает все весной. В сущности, это не ново. Но мысли об этом одинаково радостно-тревожно и утешительно волновали в юности и сейчас. Верно, превращения касаются только тела и разума, но не чувства, не души. Наша оболочка дряхлеет, а разум крепнет, освобождаясь от ложного и лишнего. И забудь о гармонии…»
— Хреново, Сань, когда чего-то не знаешь да вдобавок забудешь, — укорял один прохожий другого.
Минут через десять, переступив порог кабинета директора художественного музея, Ползухин ясно и спокойно изложил просьбу.
— У меня беспрецедентное дело, — без обиняков начал он, замечая, как круглая голова администратора расплющивается прямо на глазах по причине сильнейшего ошеломления. — Мне нужен итальянский барельеф. По оценке специалистов, стоимость вещи около пяти тысяч рублей. Предложил бы десять. Понимаю, что старинные произведения бесценны, но десять тысяч это все, что мы накопили с женой за всю свою жизнь.