— Ми-л-лый, — с хрипом и клекотом в полувысохших легких протянула старуха, незаметно подобравшись сзади. — Пол холодный — простынешь… Ложись, ми-л-лый!
БОЛЬШАЯ ПТИЦА
Маленьким людям к чему большие птицы? А самый большой человек из долгой засады едва достигал полутора метров. Он лежал, выдвинувшись вперед, двое других, повторяя его движения, замерли позади в позе настороженной ящерицы на подтаявшем под горячими телами снегу — упираясь ладонями в твердь и подняв повыше головы. Еще дальше валялись портфели и сумки. Мальчики сосредоточенно, постепенно ожесточаясь, смотрели из укрытия. Они лежали здесь больше двух часов.
Беркут-орел с почти трехметровым размахом крыльев утаптывал снег вокруг добычи. Изредка он хватал кусок мяса, но тут же поднимал хищную боярскую голову, и тогда мальчики суеверно закрывали глаза, боясь встретиться с птицей жаркими взглядами.
Первым приметил птицу неделю назад Шестиног. И сейчас, глядя на подошвы его толстых кожаных ботинок, Илюша благодарил судьбу за то, что впервые в жизни его взяли на настоящее дело. Вот только пальцев на ногах он уже не чувствовал. Но если бы ему предложили немедленно бросить все и перенестись на воздушном аппарате в теплое кисельное море — отказался бы и сопротивлялся до последнего. Если бы вместо солнца и безветрия крутила бы метель в трубчатых пронзительных воях — лежал бы. Это была первая его — с близкой добычей и трофеями — охота.
Гена Шестиног зря не позовет. Илюшин ровесник и одноклассник, с неторопливыми подобранными движениями, мечтательным взглядом, он походил на эпизодического зверька, отбежавшего в сторону при сваре. Школьная — самая точная из всех — кличка его была Гиена. Но он слыл расторопным парнем, а это ценится в иные времена не только во втором классе начальной школы. Все мальчики класса дружили с чеченами и ингушами, учившимися далеко от гор, но лишь Шестиног выхватывал из гущи этой дружбы гроздь свежего винограда зимой и кукурузный чурек цвета меди — подкармливался. Он всегда выигрывал на переменах перышки и альчики, а после занятий расчетливо поджидал проигравших, и те хныкали и дрожали от страха еще до первого удара — ведь за Гиеной всегда маячили, словно невзначай, ребята постарше и посуровее. И все же Шестиног боялся одного — физической боли.
Илюша знал, почему Гиена позвал его и татарина Равиля с собой. Шестиног опасался, что орел, защищаясь, вырвет ему глаз. И на захват готовились помощники. Они должны были напасть на орла спереди, а он сумел бы подкрасться сзади и набросить мешок на голову птицы. Гиена любил свои глаза, сонные, с желтыми искрами, похожими на струйки песочных часов. Илюша тоже любил свои глаза. Но эта беспокойство пересиливал азарт охоты на ловчую птицу.
Тихий Равиль даже в суровых боевых условиях не удержался от пагубной страсти. Красными негнущимися пальцами мальчик мял монету, укладывая то на «орла», то на «решку». Играть он начал, верно, от скуки еще в чреве матери, и она, сокрушаясь на весь поселок, позднее отыскивала его до ночи на «кону», на «чике», в картежном гнезде. Охоты Равиль не любил, однако слишком много проиграл Гиене и отрабатывал долг.
Шестиног медленно, почти не шевелясь, достал из-под себя полбуханки хлеба и, когда орел нырнул головой в па́дину, перебросил Илюше — пожуйте, ребята, не скучайте.
Орел прилетел издалека и кружил близ села на одном и том же месте. «Колврот! — вертелся на уроках Гиена, первый почуявший падаль. — Колврот — не зря орел млеет там!»
На следующий день Шестиног притащил в класс капкан. После второго урока он отозвал Илюшу в сторону.
— Училке скажи, что зуб треснул и болит, — вяло наставлял он, озираясь, как голодный суслик. — Пойдем ставить капкан. Утром я был на выгоне. Кто-то там собаку кончал. Сейчас пригрело, и она поползла. Орел и приметил.
Изо рта у него несло, как от той собаки, и Илюше хотелось забить ротовое отверстие Гиены мятным порошком.
— Чего скис? — удивился Шестиног, выпуская едкое облако. — Не боись, а то мигом напарника сгрудую! Такое дело раз в этот… миллион годов срывается для настоящих парней! Просекаешь?