— Я согласен, Гена! — заторопился Илюша, до которого дошло значение события.
Собака лежала в полузасыпанной траншее на полигоне. Тут с весны тешились допризывники: наступали и оборонялись, окапывались и жгли холостые патроны. Теперь здесь было тихо, пустынно, и над этим безмолвием стоял стойкий запах падины да в полукилометре, над садами кружила сиротливо февральская ворона.
Тогда мальчики плотно, до земли, умяли снег, уже слегка рыхлый от предчувствия тепла, насторожили капкан с псиной, присыпав его снегом. Сделали на скорую руку, но они и не знали, как надо.
Седьмой день ребята наблюдали за орлом. Утром они бежали на полигон, а после занятий подползали к птице по-пластунски по прямой борозде, замирая метрах в пятидесяти от капкана. Ближе подходить опасно: у орла были зоркие глаза и большое желание сняться с места при подозрительном движении.
Орел прилетал всегда в одно и то же время, точно кто-то невидимый ставил над дальним краем сада медленную черную точку в три часа дня. Птица, нехотя покружившись, садилась. Потом орел пружинисто подскакивал к добыче и рвал ее, распустив тяжелые кованые крылья, точно охранял от нескромного взгляда жадную трапезу. При каждом ударе клюва Шестиног холодел, и все согласно застывали от радостной мысли, что западня сработает. Но орел насыщался и улетал, капкан не срабатывал, и собака таяла от обеда к обеду. И сегодня надежда на удачу опять обманывала. Илюша пошевелил пальцами ног. День выдался солнечным и морозным, хотя конец февраля считался в этих краях весенним месяцем. Орел пригнул голову, потащил кусок мяса, и Илюше до остановки дыхания захотелось, чтобы тот угодил в середину капканной пятки и закричал от боли. Мальчику почудилось, что он уже держит в руках сильное, гневное, неукрощенное тело, гладит чудовищной длины перья и бросает в красный зев птицы ящериц и полевок. Но орел вырвал кусок мышцы и сглотнул ее с легким стоном.
Первым не выдержал холода стойкий Шестиног. Лицо его внезапно покрылось синими пятнами. Он неуклюже — на самом деле мгновенно — вскочил и большими шагами побежал к орлу. Пробежал половину пути — орел поднял голову и тут же присел перед прыжком.
Илюша не успел сообразить, что случилось, — Равиль ринулся вперед.
Попятившись, орел уперся хвостом в ловушку. Капкан захлопнулся.
Шестиног, волоча ступни, победно и жадно кружил вокруг птицы, а та все рвалась из тяжелых камней. Но то был не гранит, а металл. Илюша на миг запнулся, наткнувшись на кровавую бусинку орлиного глаза, и поразился размерам птицы. Склонив голову, орел следил за противниками, задыхаясь от родового гнева. Он был одновременно страшен и красив. В ярком солнце серые и коричневые перья просвечивали насквозь вязким топазом. На груди птицы синели волокна псового мяса, выскобленные до желтизны ноги, окольцованные годовыми перевязями, утопали в густом жестком пухе. Когда орел на миг замирал, Илюше казалось, что тот, такой громадный и громоздкий на земле, не может летать.
— Хватай, Илюха! — донесся исступленный крик Шестинога. — Уйдет — тебя в капкан суну!
Они долго еще кружили вокруг опозоренного орла. Птица стремительно кидалась на палку, на руку, отбивала удары резко и точно. Наконец Равиль набросил ей мешок на голову, защитив ловцов от рвущего клюва и рысьих когтей. Добычу стянули веревкой. Шестиног — орел порвал ему рукав пальто — неожиданно ударил по мешку палкой, и птица забилась с новой силой.
Илюша с удивлением и неприятным чувством, объяснить которое был не в состоянии, смотрел, как в джутовом мешке из-под риса билась большая птица, полетом которой он недавно любовался. Крутой азарт и возбуждение сменилось апатией, и он со скукой подумал, что теперь придется тащить по снежной целине сырую неуспокоившуюся птицу.
— Кол-в-рот! — со смаком выговаривал Шестиног, идущий впереди носильщиков. — Колврот, это самая большая птица, какую удавалось поймать!
Равиль с глубоким облегчением вспоминал, что теперь в расчете с Шестиногом и можно начинать вольные игры прямо сейчас. Он с радостью поставил бы на кон треть птицы, но та принадлежала Шестиногу — так договорились в начале предприятия.
Когда пришли к дому, на крыльцо выдвинулся высокий хмурый Шестиног-старший. Он удивленно вскинул брови и, крутнув на всякий педагогический случай сыновье ухо, уволок орла в комнаты.
— Не жрет ничего, зараза, — пожаловался утром вялый Шестиног. — Какого только мяса ни бросали — не жрет. Гордая! Отец приковал его цепью к кровати. Проголодается — схавает, колврот.