Только сейчас Илюша до тоскливой боли, и это была первая отчетливая не к себе, а к другому существу жалость, понял, что там, на снежном толе, они прервали полет большой птицы просто так — из любопытства, азарта и гордости. Но как бы ни сочувствовал теперь птице, ни казнил себя за то, что натворил, помочь было нельзя — та попала в тугие хозяйские руки Шестиногов.
— Тебе все «схавает»! — заорал Илюша, подступая к Гиене. — Отпусти орла! Ты же обещал отдать его в школу или выпустить!
— Ты че? — попятился Шестиног. — Твердого с утра наелся? Сказано, что приучу, тогда и отнесу в «живой уголок», корж контуженый!
Через пару дней Шестиног позвал Илюшу. В комнате, где орел отбывал заточение, стоял тяжелый запах разворошенного гнезда. Птица забилась в угол и, отвернув голову, не обращала внимания на людей. Около нее валялись куски мяса. По простоте душевной Илюша думал, что птица напряглась от злобы. Он еще не знал того, что известно опытным орнитологам: птицам не знакомы низкие дробные чувства, они с рождения обладают главным — чувством собственного достоинства.
Гиена, ласково цокая языком и сопя, подбирался к орлу на четвереньках. Илюша заметил то, чего не видел раньше, — желтоватые полосы у клюва. Значит, это был еще птенец, только крупный и самостоятельный. Шестиног кинул орлу наживку, тот, царапая доски, атаковал человека. Гиена отскочил, размахивая окровавленным пальцем.
— Достал-таки! — Шестиног сморщился от боли и хотел пнуть орла, но не решился и тотчас стремглав поскакал за йодом — опасался заражения крови.
— Выброси его вон! — крикнул невидимый отец-Шестиног. — Весь пол исчеркал и загадил, стервятник!
— Как бы не так, — огрызнулся Гиена, но тихо, чтобы скорый на расправу родитель не услышал. — За месяц все равно натаскаю беркута. А за ловчую птицу дают хорошие деньги.
— Генка, выпусти орла! — жарко попросил Илюша, понимая, что попытка его тщетна. — Зачем тебе такая большая птица?
— Еще советчик, — Гиена презрительно сощурился и помотал головой в справедливом недоумении. — Свою выпусти, когда изловишь!
Потом орел исчез. Илюша догадался об этом, потому что Шестиног не разговаривал о птице сам, а на все вопросы о ней отмалчивался. Ему, правда, и некогда было — азартнее прежнего бился с нелюбимыми одноклассниками в перышки, выигрывая их в огромных количествах.
— Обменял стервятника, — однажды сознался Шестиног, жуя волокнистую, похожую на водоросли, халву. — Не угадаешь на кого — на осла!
— Какого осла? — растерялся Илюша, которому не могла и в голову прийти мысль об обмене живых существ.
— Ну, вроде тебя, только постарше и уши мочалкой! — на весь глиняный двор заржал Гиена, приседая на конечностях. — На пожилого ишака выменял. А того продали в зоопарк. Надо же льва кормить!
И с того признания Илюша загрустил сильно. Конечно, мальчик до конца не верил Шестиногу. Но если птица сидела еще взаперти, она могла погибнуть от истощения. И как помочь? Знать бы тогда, у капкана, что никакая это не охота затевалась. Ведь небо опустело без дозорного полета, живое сердце на цепь посадили, выбивая грубыми подачками и напускной лаской память о прежней жизни. Да еще этот сон накануне поездки в город… Илюша стоял в поле. Небо было двухцветным, хрустально-голубым, в насмешку над синим земным цветом, и изумрудно-зеленым, не тронутым испарениями, изморозью и ветрами. И вдруг показались, тяжело гребя крылами, большие медленные птицы. Они парили над землей, искали кого-то. Илюша хорошо видел снизу их окраску. Птицы были белые, нежно-коричневые и угольно-черные. Такого оперения у земных птиц не могло быть: не смогли бы те спрятаться в самых густых зарослях камыша и аира. И вдруг Илюша понял, отчего птицы кружат молча и сомкнуто, а когда догадался — проснулся.
В городе царило знойное лето. Желтели плавные иероглифы старых глиняных крепостей и мечетей, визжали трамваи на рельсах довоенной чеканки. Люди ели мороженое и вливали в себя прохладные воды.
— Илюша, я через час обернусь, — успокаивал хитрый, вечно бросавший меньшого, брательник, когда наконец попал в зоопарк. — Изучай до посинения животный мир. Не потеряйся!
— Сам не потеряйся, — обиженный Илюша пошел поглядеть на бегемота, томного, с разинутой пастью.
Глотая пыль, мальчик долго и не спеша обходил клетки, вольеры, кормил черепах в клетчатых панцирях.
— Новенький — вот и не стронется с места! — услышал он голос служителя зоопарка.
В одиночной клетке, спрятав глаза, сидел орел. Трудно было не узнать его, гордого, тоскующего по воле, и равного ему не было ни среди грифов, ни среди орлов и орланов в просторном вольере с камнями и пнями карагача.