Сердце Илюши забилось так сильно, как никогда. Мальчик продрался сквозь густую толпу зевак и ухватился за прутья клетки. «Орел, орел!» — позвал он, но птица окаменела на веки вечные. «Мальчик, не мешай! — отодвинул его служитель. — Время кормить зверей и птиц». Работник отпер замок, бросил сочную мякоть в клетку. Орел не шевельнулся. «Меланхолик какой-то, верно, порченый, — пояснил служитель клеток народу. — Ничего не берет, только силой кормим. Вот ведь загадка животного мира: на воле падалью не брезгует, а здесь вырезку баранью не желает!» — «А не съест сейчас — себе возьмешь?» — спросили из публики, начавшей разбредаться от скуки. «Нет, у нас с этим строго», — разочаровал сторож.
Сердце Илюши переполняла жалость и любовь к голодной нахохлившейся птице. В клетке та казалась много меньше, чем в поместном неторопливом облете, или там — во время схватки у капкана, или в комнате Шестинога. Глубокий слюдяной цвет оперения помутнел, а пух на ногах истерся. Илюша покраснел, вспомнив дикий коллективный азарт, когда прижимали к земле бьющуюся птицу, удар палкой по тяжелому мешку, звякнувшую цепь на ноге в прыжке. И страстное желание немедленно и безоглядно сделать что-то для орла охватило мальчика.
Механически, но точно выверяя движение, Илюша выдернул незамкнутый замок из петли и, отбросив засов, проник в клетку. Орел насторожился. На них не обращали внимания, люди дивились трапезе льва.
— Выходи! — хлопая в ладоши, сказал Илюша. — Иди скорее!
Илюша замахнулся, орел принял вызов и кинулся к мальчику. Илюша мигом выскочил из клетки, а следом выпрыгнул орел. Тесные проходы выталкивали птицу вверх. Восходящие потоки воздуха возвращали ощущение полета. Орел в замешательстве издал клекот. Потом легко подпрыгнул два раза — и поднялся. Он пролетел над низкими клетками с шакалами и лисами, потом над высокой сетчатой крышей орлиного вольера. Большие птицы зашевелились, встревоженные полетом. Только дремавший гриф, забывший ощущение покатого плотного воздуха под расправленными крыльями, в изнеможении закрыл пленчатые глаза и подумал о завтрашнем свежем куске мяса.
— Силы небесные! — заорал сторож, впопыхах перевернув тележку с дарами и бросаясь за орлом, — в эту минуту он, с воздетыми вверх натруженными руками, в распахнутом халате, сам походил на гибридную птицу. — Премия квартальная улетела!
Илюша не видел и не слышал ничего, что творилось в зоопарке. Перепрыгнув через ограждение и проскочив между стоявшими автобусами и повозками, он побежал по улицам города, путая дворы. Мальчик сильно опасался погони, криков старшего брата и наказания по возвращении домой. А орел, не помня о людях ни хорошего, ни плохого, поднимался на острие теплого столба все выше — пока не растворился в солнечной точке.
Птицу можно было еще разглядеть в телескоп, но в городе не было обсерватории, да и редко кто глядел тогда на небо из нужды или любопытства.
ОТРЫВОК ИЗ ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ
Вайнахам
Сторож с военной точностью потряс бронзовым колокольчиком. И чем громче становился звон, тем тише делалось во дворе, точно детская энергия переливалась в сигнал. Ребята бежали в классы, не переставая, однако, выгадывать в этой ситуации — между концом короткого отдыха и началом дела: ставили подножки, ловили на бедро зевак, вспрыгивали на заманчивые спины второгодников.
Площадка перед школой опустела. В морозном воздухе истаивали не совсем ароматные запахи ребячьих тел, сдерживавших вскипавшую тяжелую кровь роста. На снегу близ ледяной горки сиротливо краснела варежка.
В полуосвещенном сыром коридоре Лютер догнал Бека и мазнул по лицу кабаньим салом.
Бек опоздал вцепиться в осквернителя: он вспомнил о последствиях и опустил руки. Коричневые глаза его наполнились влагой. Мальчик задыхался от бешенства, потому что для этого чувства человеку никогда не хватало воздуха.
Ему показалось, что не миг прошел, а он сам медлил целую вечность: кинуться на обидчика здесь, в коридоре, на глазах у людей или повременить до удобного случая, до мертвой хватки? Мать Лютерова заведовала стенами, чердаками, сырыми коридорами и настроением учеников школы — их спокойствием или тревогами.
Хлеб и настроение, соревнуясь, владели тогда пространством и временем человека, которые не занимали учеба или работа.
И мамочка Лютера — школьный завхоз — царствовала в том пространстве и времени. И с кончика ее языка змеиным жалом свисало обидное словечко р а з г и л ь д я и.