Когда учительница заканчивала говорить про чужую судьбу, Бек нечаянно поглядел на Лютера. Тот жадно всасывал в себя историю гибельной дуэли: так молодые слушают стариков, когда хотят выведать мелкие подробности и детали. У Бека перехватило дыхание, как о жирном прикосновении вспомнил, и он ожесточенно потер щеку, вытер ладони о брюки. Стерпел бы, как в такое время не сдержаться, если бы заставили свинину в столовой кушать. Но сын завхоза посмеялся над обычаем народа, хотя он сам никогда бы не стал издеваться над законами лютеровского народа. И никто бы не стал, только злой дурак. Нет, он вызвал обидчика и будет драться с ним — пусть уж из школы гонят.
Только мать жалко. Хлопотливая, семь раз рожавшая, убиваться станет, как мусульманки могут. Едва по-русски говорившая, она сильно хотела, чтобы сын закончил среднюю школу и стал первым грамотным человеком в их крестьянском доме. Если Бека из школы выгонят, это ее д о к о н а е т. Костя так сказал, который жалел чужих матерей, как любил свою погибшую. Это слово звучало в мыслях, как глухие удары заступа о сухую глину, переходя в однообразный плач гласных звуков. «Мало совсем наказывают тебя в школе! — сокрушается мать. — Слишком добрые учителя в такое время пошли! Надо бы чаще ругать — человеком вырастешь!»
В черном вся, на гру́де немолотого еще кукурузного зерна, точно ласточка на береговом откосе, легкая в поступи. Каждый день прячет сыну в сумку лепешку кукурузную, а иногда кусочек сыра или баранины. Мать замуж не вышла, хотя времени много прошло, как мужа — отца Бека — в ущелье убили.
При полной соучастнице-луне догнали мужа ее на храпевших натужно конях всадники. Два седока вежливо остановили и попросились рядом ехать, будто бы ночного разбоя опасаясь. При ясной полной луне — без единой трещинки или пятна — муж ее, помертвев, приметил: из-под бурок у незнакомцев пятки вперед торчат — н е́ л ю д и! Хъо… Надо было молитвой спасаться, а отец кинжалом обороняться от нечисти вздумал — да ведь молитва и мысль молнии проворней.
Схватился за рукоять костяную, гордец, ударил первого, а уж потом — аллах велик: попал отец в пустоту, хотя видел, как клинок тело насквозь пронзил. Другой незнакомец в упор выстрелил — обложил сердце крупным свинцом. На холку вороного коня стекла кровь — тот прыгнул с обрыва в невидимый, громкий внизу Терек и медленно, комкая туман, пролетел ущельем.
Утром, когда потянулся по дворам очаговый дым, — лошадь в селе объявилась. Всадник сидел в седле прямо. Далеко еще они от домов двигались — заголосили и побежали навстречу женщины и девушки, опустили головы к земле и руки к ножам мужчины: не как живой возвышался на коне седок — изваянием. С того времени мать черных одежд не снимала, а грабителей тех милиционеры позднее кончили в бою.
Шла жизнь. Не скоро, но менялась к лучшему. Даже песни появились такие: «Звени, моя песня, — ликуя, играя, Сияя земле, как луна золотая, Как чайка над морем — от края до края, — Над миром бескрайнего счастья летая». И так далее, все — отрадное.
К молодой вдове достойные женихи стучались. Был даже один начальник в каракулевой коричневой шапке. Маленький Бек подслушал нечаянно, многое не понимая. Старшему брату, тому, который потом не вернулся с фронта, рассказывала мама, смеясь немножко, притчу вроде бы с правдой пополам. Она говорила звонким, прохладным, как серебряный кувшин, голосом об одной интересной женщине. Той уж так сильно захотелось нового мужа иметь. Заторопилась замуж, засобиралась и о том трем сыновьям сообщила. Совсем уже седой старший сын напомнил ласково — слишком далеко, мама, твое время ушло для замужества, а мы старость твою недостаточно греем, и внуки твои, так ли понимать? Женщина отвечала упрямым, что не чувствует себя старой, хотя и младший сын ее лыс, как вылущенное кукурузное зерно. Вот тебе, бабушка, три зеленых грецких ореха, согласился старший сын, протянув на коричневой ладони плоды, разгрызи их и тогда выходи замуж. И хотя давно лишилась женщина зубов, два ореха осилила, десны искровавив, да третий не сумела раздавить. А мне придется не три — двадцать десятков орехов разгрызать, говорила мать, ведь возрастом я не тронута еще сильно, и зубы все до единого целы. О верности и чистоте не помянула — тридцать пятый год ей тогда шел, — об орехах все толковала, будто все дело в них.