Директор школы Хромов, квадратно-сутуловатый со спины, что выдавало недюжинную силу северного мужика, с мягким лицом, на котором насильно угнездилась маска властности, холодно бросил: марш в класс, Лютер, и доложи учителю, что наказан мною: постоишь урок. А ты, Бек, постой здесь, охолони малость — тебе и растолковывать тогда не придется, что школьная драка не проступок, а преступление.
Ребята стояли у дровяного склада, откатились сюда сгоряча от ледяной горки.
Директор многонациональной школы Хромов жестким офицерским шагом направился в канцелярию. Лютер бросился вперед, утирая сопли, потом отогревался и успокаивался в классе, правда, в самом его углу, отчего вся Передняя Азия и Африка виделись с торца невнятной светло-коричневой полосой — шел урок древней истории, проходили дела вавилонские.
— Где же Бек? — несильно щурясь, оглядела парты Лидия Ивановна Хромова, учительница всей истории — от древнейшей до нынешней. — Утром его видела… Не заболел ли?
Лютер настороженно пошмыгал носом, но ничего не говорил, потому что наказанный лишался слова. Лидия Ивановна, зябко кутаясь в пуховую шаль, грустно и устало смотрела в окно, будто утомилась от бесконечных человеческих переходов из века в век, от войн и разрух, тирании фараонов и диктаторов. Свет осторожно касался ее абсолютно черных волос, и ребята знали, что историк седая, но никто из них не спрашивал — отчего, знали.
Совсем у некоторых ребят совести нет — старших не слушают, пишут про них разное нехорошее. Так Бек, переминаясь у складской стены с хулиганскими надписями, подумывал и читал: «Абрамов, твой отец сам не моется и людей в баню не пускает — как понять?», «Ниночка — козлуха, а Билибин — кабан женского рода и двоечник», «Серик, твоя секим башка!», «Любила мама Зиночку, купила ей корзиночку, Смотри, ее ты, Зина, береги! При публике отличной Веди себя прилично, Но с мальчиками, Зина, не дружи!».
Темнело. Бек, подняв узкий воротник пиджака, прыгал — разогревался. Ноги окоченели от подошв до колен, и стоять на слабом, но долгом ветру было очень неуютно, хотя терпеть можно было.
Бек был терпеливым. В его семье все такие. С тайной гордостью мальчик признавал это качество за собой как право быть в дальнейшей жизни еще терпеливее.
Превыше всего ценилось в народе терпение — истинно мужское свойство характера. И потому особой заслуги Бека тут не значилось, но продолжателям иногда надо быть мужественнее, чтобы сохранить заветы предков. Бек привык к послушанию старшим — первой ступени к вершинам терпения, — механически прыгал уже в сарае, чтобы окончательно не задубеть, но ему и в голову не приходило сняться с места — вытравливать из себя это послушание.
За дальними домиками уже минут пять орал напропалую ишак: хрипло стонал и выдавливал из себя воздух, а какие-то чудаки по этим звукам время сверяют, будто бы осел во времени точен.
Терпение… Бек потряс холодной головой. Костя Мезенцев на что слабак, Бек поцокал холодным языком, — наглядное пособие по костяку, — а не может подчиниться. В прошлом году со второго этажа выпрыгнул, когда велели ему выйти из класса за неурочный смех. Да ведь он смешлив! Бек знал, а учитель нет. С Костей чуть припадок не сделался, когда сестра Бека, угощая гостя виноградом и кашей тыквенной, стала разговаривать на русском языке и голос ее чуть дрожал и тянулся: она слегка заикалась. Бек не обиделся, как учитель или мать. Костя язык однажды показывал: до крови изжеван зубами, чтобы удержаться от неприличного смеха, — не получается. Бек знал, что сам выдержал бы не такое.
Бек, чтобы не замерзнуть, забрался в середину сарая. Он вспоминал вытверженную почти наизусть историю Вавилона, которую проходили нынче, правда, сверх программы, и как в том царстве построили самую высокую в тогдашнем мире башню. Чего-то у них не сладилось с подвигом: то ли гордость овладела людьми, то ли понять друг друга не могли, разговаривая на двадцати с лишком языках, — рухнуло сооружение, а вскоре и царству конец пришел.