— А я люблю стихи, — оживился Анатолий. — Я бы даже тебя послушал, племянничек мой дорогой, если у тебя охота есть.
Данчутка с большим надрывом читал поэму свою о Куликовом поле, припечатывая каждую главку плачем:
Погрузка скота на станции была в разгаре. Витька таскал к вагонам длинные жерди — перекладины из них ладили для привязи. Потом в последний раз пробежала по эстакаде начальник живплембазы — вся в мелких суетливых движениях, как в кудряшках, — лезла во все дыры.
— Не выпади из вагона, — она потрепала Витьку по взмокшим волосам. — Корми вволю. А главное, выдержи характер. Это я к тому, чтобы не пил, когда старшой предлагать будет. А он-то предложит.
Перед самым отправлением из темноты вынырнул дед Лавр — старшой на пенсии. Кряхтя, влез в вагон и, багровый от внутреннего напряжения и огня, предложил:
— По русскому, это, по обычаю… На эту, дорожку…
Влив в себя стакан пыльной при свете фонаря жидкости, Лавр битый час беседовал со смазчиком о международном валютном банке, о плотине через Берингов пролив. Потом сильно запел:
Так, с песней, и тронулись в далекий путь. Витька долго не мог уснуть: вагон потряхивало, на полустанках перекликались мощно железнодорожники, сопели бычки. А вот дедушка быстро притулился к новым обстоятельствам. Со следующего утра он повел таинственные разговоры с путейцами. Перед отбытием с очередной станции к вагону торопливо подбегал человек в форменной фуражке, совал в коричневую ладонь деда деньги и уносил комбикорма в мешке. А патриарх скотских пульманов доставал бутылку и фарфоровый изолятор и продолжал все более воодушевленно:
— Ну как? — не без внутреннего, конечно, трепета спрошено было Гуковым после декламации.
— Ничего, — замялся на похвалу дядя Толя: не хотелось ему обижать родственника. — Настроение чувствуется, пейзаж свежий.
— Маленький, но свой голос? — горько-иронично отозвался Гуков. — Наслышан про это по уши!
— Да нет, правда, — искренне подтвердил архивариус. — У других, которые даже печатаются, и этого нет. Но в твоих стихах мало экспрессии, энтузиазма.
— Не понял! — Дан скрипнул коренными. — До сих пор мне казалось, что энтузиазм нужен на авралах.
— О вере говорю, — заострил мысль дядя Толя. — О настоящей вере в современных людей, в настоящую жизнь. Копаешь историю, а к ней не подготовлен. Или вот слова у тебя какие-то обтекаемые, пролежные. Новые давай!
— Упрекнут в употреблении неологизмов, архаизмов, вульгаризмов, — обреченно перечислил Данчутка. — Мало, за содержание ругают.
— Не бери в голову! — подстрекал юного племянника молодой дядя. — Русские писатели всегда пополняли язык словами, подслушанными в областях, рожденными по озарению. Хотя в то же время легионы ограниченных развитием и предрассудками людей назойливо приставляли к живым словам нашего языка трупные пометки: «арх.», «устар.», «диалек.», «прост.». А я не хочу признавать в русском языке архаики, например. Даже самое древнее слово вдруг может обрести сегодня новую жизнь и энергию! Что — слова! Родных поэтов забываем. Блестящая плеяда — пионеры, отковавшие из сокровенного словаря невесомые строки, изящные окончания, потаенный смысл, — Херасков, Тредиаковский, Державин… Кто сегодня их просто знает?
— Фу, дядя! — изумился Гуков. — Даешь! Тебе бы с кафедры так, с жаром, — студентов повеселить. Не скучно излагаешь. А если по делу говорить, то я за такой старой книгой и пришел к тебе, за самой старой книгой.
— Зачем тебе Старая книга? — остывал помаленьку дядя Толя.
— А вот почему скучны полузабытые наши поэты? — не ушел от прямого ответа Данчутка. — Да их, не запинаясь за каждое слово, как за булыжник, и прочесть невозможно.
— Перевод твой? — догадался архивариус. — С русского на гуковский?
— От такого слышу! — парировал Гуков. — Со старого слога, с размера монотонного переведу, хотя и трудно придется.
— Не могу! — простонал почти дядя Толя. — Положим, книгу жалко, но еще совестнее, что на нехорошее дело отдал.
— Мне нужна Ипатьевская летопись или Старая книга! — вконец распалился поэт, напугав криком старушку на кухне. — Мне нужно имя сделать! Либо пойму, что ни на что не годен, кроме ведения уроков родного языка в сельской школе! И я переведу Старую книгу, хоть ты лопни, дядечка!