— Не слыхал, а видел. Зарево-то всю ночь горело… А ты бы домой заскочил. Тут и восьми верст нет…
Митька и сам хотел было раньше отпроситься у взводного, но постеснялся. Теперь это решение укрепилось у него окончательно. Он попрощался с товарищем и направился к Ступаку. Взводный поворчал для проформы, но, будучи добрым человеком и хорошо понимая душевное состояние Митьки, отпустил его.
— Ты только гляди, Лопатин, к кадетам не попади, — говорил он, сердито хмуря светлые брови. — Там, может, еще пооставались.
— Не таковский.
— Ну, гляди…
Митька вскочил в седло, поправил кубанку и помчался домой. Уже выезжая из поселка, он услышал позади себя громкие крики и оглянулся. На возвышенности около рощи колыхались, красные знамена и густо чернел народ. Там возникал митинг…
Оставляя за собой степь с заснеженными вышками давно покинутых шахт, Митька ехал знакомой дорогой. Сердце его замирало от предчувствия встречи с родными. Но радость свидания с матерью и Алешкой омрачалась тем, что он после первых слов должен был сказать им о смерти отца. «А может, не говорить?.. Нет, рано ли, поздно ли придется сказать. Так уж лучше теперь», — решил он.
Думая так, он въехал в поселок и сразу заметил происшедшую вокруг перемену. Вон и рощи нет. На месте ее торчат обгорелые пни… Постой, а где колокольня? Колокольни тоже не было…
Он остановил лошадь и осмотрелся. Вокруг лежали занесенные снегом развалины, источавшие горьковатый запах пожарища. Кое-где виднелись уцелевшие белые домики без окон и дверей, с израненными осколками стенами. Кругом было пустынно и тихо. И только вдали, на окраине, сиротливо вился белый дымок.
Озираясь по сторонам, Митька поехал шагом вдоль улицы. Вдруг он вздрогнул и остановился. За полуразрушенным палисадником стоял, широко раскинув руки и уронив на грудь голову, голый, распятый на стене человек.
С внезапно возникшим чувством тревоги Митька погнал лошадь вперед.
Еще издали он увидел знакомую белую мазанку. Он спешился и повел лошадь через лежавшие на земле сорванные с петель ворота. Лошадь всхрапнула, вытянув шею, осторожно простучала копытами по обледеневшим доскам.
Во дворе было пусто. У дверей в мазанку валялось ржавое ведро с выбитым дном. В вырытой снарядом воронке желтела подмерзшая сверку вода. Ветер шевелил обрывком газеты, лежавшим подле скамейки. Митька нагнулся, машинально взял газету и сунул в карман — курить ребятам.
В это время сквозь щелку в дверях на него испуганно смотрел, приоткрыв рот, маленький белокурый парнишка.
Митька привязал лошадь и пошел к дому. Дверь распахнулась.
К нему с диким криком метнулся какой-то вихрастый мальчишка в ватной солдатской фуфайке.
— Митька! — повторял он. — Митька!..
— Алешка!.. — Митька нагнулся, поднял голову брата и заглянул в его светившиеся голодным блеском глаза. — Братишка, а я тебя и не узнал. Какой ты худой да длинный, — обнимая и целуя его, говорил Митька.
— И я тебя, Митька, сразу не узнал.
— А мамка где?
Алешка ткнулся носом в пропахшую конским потом лохматую бурку и заплакал тихо и жалобно.
— Ну, что ты? Ну, что ты, дурачок? А еще шахтер! — торопливо успокаивал его Митька, а у самого в предчувствии непоправимой беды слезы уже слепили глаза. — Ну, не плачь, братишка. Мамка где? Говори!
Алешка поднял на него заплаканное лицо и, чуть шевеля губами, тихо сказал:
— Померла.
— Померла? Родная моя!..
Митька, задохнувшись, провел рукой по лицу. На его смуглых щеках проступил белые пятна.
— Болела? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Побили ее. Солдаты. Калмыки у нас стояли, — всхлипывая и дыша открытым ртом, заговорил Алешка. — Они всё до нее приставали. А потом дознались или кто доказал, что вы с батей в буденной армии. Били ее, проклятые. Сапогами… Она сначала все кровью кашляла…
— Давно померла?
— Месяца два… У нас, Митька, кадеты много народу побили. Колькиного отца, учителя Ивана Платоновича, и еще много других шомполами до смерти забили… Дядю Ермашова к стене гвоздями приколотили.
— За что?
— За Аленку. Ее калмыки сильничали. А он на них с ножом… А Аленка утопилась…
Митька, схватив брата за плечо, страшными глазами смотрел на него.
— Утопилась?
— Ага. В пруде… Ой, Митька, больно! Чего ты мое плечо жмешь? Пусти!
— Говори дальше, — приказал Митька, опустив руку. — За что поселок спалили?
Алешка всхлипнул; размазывая слезы по грязному лицу, начал тихо рассказывать:
— Как кадеты заладили отступать, наши шахтеры хотели по ним ударить. Оружие подоставали. Я тоже батину винтовку вырыл, им дал. Дядя Егор бомб понаделал. А кадеты дознались, кого саблями посекли, кого с винтовок. А потом, как убрались, давай с орудий по поселку палить. Весь народ поразбежался. А я с бабкой Дарьей, — она теперь у нас живет, — в погребе сидел… Ох, и плохо было! — Алешка вздохнул с лихорадочной дрожью. — Митька, а ты чего один?.. Ну, чего молчишь? Где батя наш?