— Нет, — заметил Буденный. — Мы всё точно подсчитали. Надо сохранить конский состав… В общем, на походе посмотрим. Может, и увеличим суточные переходы. Но пока будем итти по тридцать — тридцать пять верст.
— Ясно, — кивнул Ворошилов. — Ну, что еще есть?
— Получен приказ Реввоенсовета республики о создании в частях комиссий по борьбе с дезертирством, — сказал Орловский.
Буденный и Ворошилов переглянулись.
— У нас дезертиров нет и не было, — сказал Семен Михайлович.
— И не будет, — подхватил Ворошилов. — Так и запишем. Сергей Николаевич, пишите: «Постановили. Поскольку в Конной армии дезертиров нет, вопрос о создании комдезов оставить открытым»… Еще какие вопросы?
— Все вопросы, — сказал Орловский.
Ворошилов поднялся со стула, привычным движением поправил наплечные ремни и прошелся по комнате.
— Позвольте, откуда эти книги? — спросил он с недоумением, останавливаясь у столика подле окна.
— Это я, Климент Ефремович, в политпросвете достал, — сказал Орловский, вставая со стула и подходя к Ворошилову. — Лев Толстой, «Война и мир», три тома.
— А ну, ну… — Ворошилов взял лежавший сверху тяжелый, с бронзовыми инкрустациями том и, раскрыв его, стал перелистывать. — Смотри-ка, какое издание замечательное, — сказал он с восхищением.
— Юбилейное. Сытинское, — заметил Орловский.
— Нет, вы только посмотрите, Семен Михайлович, Щаденко, с какой любовью сделаны книги. А иллюстрации какие чудесные!
— Сытин выпускал — сказал Орловский. — Он болел душой за каждую хорошую книгу. Вообще редкий человек этот Сытин. Не буржуазной души человек. Я жил в Москве, на Пятницкой, как раз напротив его типографии, и часто с ним встречался.
— А разве вы москвич, товарищ Орловский? — спросил Буденный.
— Нет, туляк. Я учился в Московском университете.
— Так вы, Сергей Николаевич, не убирайте далеко эти книги, — сказал Ворошилов, продолжая рассматривать рисунки. — На первой же остановке начнем читать вслух по очереди. Я начинаю…
Иван Ильич Ладыгин широко зевнул и открыл глаза. В комнате никого не было. Весеннее солнце щедро светило в окно. Где-то вдали дрожали тонкие звуки сигнальной трубы — играли седловку. Иван Ильич еще раз зевнул, потянулся, ощущая, как чувство радостной возбужденности, вызванное предстоящим походом, сразу же охватило его.
Он присел на кровати и стал одеваться.
Большой рыжий кот, мурлыча, терся у его ног, потом, прицелившись, прыгнул к нему на колени.
— Кис… кис… — сказал Ладыгин и почесал кота за ухом. — А ну-ка, братец, ты мне все-таки мешаешь. Иди-ка лучше мышей ловить.
Он снял кота с колен и, дав ему легкого шлепка, осторожно опустил его на пол.
Одевшись, Иван Ильич подошел к стоявшему в углу умывальнику и, как он это делал обычно, начал неторопливо и старательно мыться.
В дверь постучали.
— Войди! — сказал Ладыгин.
В комнату, осторожно ступая, вошел пожилой казак с изрытым оспой лицом.
— Ты что, Назаров? — спросил Иван Ильич.
— Проститься пришел, товарищ командир, — сказал Назаров, потупившись.
Ладыгин с удивлением взглянул на него.
— И ты остаешься?
— Остаюсь, товарищ комэск…
Иван Ильич укоризненно покачал головой.
— Выходит, Назаров, что ты свою шкуру ставишь выше народного дела?.. Да, брат, не ожидал… А еще старый боец, доброволец!
— Так что же, я ить не один, товарищ комэск. Все старики, которые из добровольцев, остаются. Хозяйство приводить в порядок надо. Гляди, какая кругом разрушения. А тут в этакой путь… Куда ж нам, старикам?
— Да разве ты старик? Смотри, какой молодец!
— Пятьдесят пять, товарищ комэск. Словно и не старик ищо, но все жа… Так что вы извиняйте, а нам в поход иттить не с руки.
— Жаль, жаль, — холодно сказал Ладыгин. — Ну что ж, дело хозяйское… Ты и коня берешь?
— У меня собственный.
— Да-а… Все же, Назаров, может, подумаешь? Товарищи уходят, а ты остаешься! Нехорошо ведь? А? Давай, брат, иди с нами!
— Никак нет, товарищ комэск, нам уходить никак невозможно… Так что уж не серчайте… До свиданьица! Спасибо за ласку.
Казак, весь съежившись, вылез за дверь.
Ладыгин подошел к зеркалу, нахмурившись, стал причесывать сильно поредевшие русые волосы.
Оглядев в зеркале свое худощавое русское лицо с прямым, тонким и несколько коротковатым носом над подстриженными усами, он надел буденовку и, оправив гимнастерку, вышел во двор.
Бурый с белыми бабками жеребец Гладиатор, а попросту Мишка, привязанный у тачанки рядом с небольшим рыжим коньком, встретил его приветливым ржаньем.