Вдруг Филька резким движением повернулся к дверям. В балаган быстрыми шагами вошел высокий и тощий, как жердь, заросший бородой человек. Он подошел к Фильке и, бросив по сторонам быстрый взгляд, зашептал ему на ухо.
Филька нахмурился. На его низеньком лбу взбухла синяя жила.
— Да шо ты, Гуро?.. Золотой, говоришь? Да как он смел без меня, сучье вымя!.. Ну, погоди, я до него доберусь! — заговорил он, багровея. — Где он?.. В штабе? Хорошо, я сейчас.
— Мне покуда можно итти? — спросил Гуро.
— Иди.
Гуро, чуть сутулясь, вышел из балагана.
— Чего он, браток? — спросил Лященко.
— Да там одну штуку ограбили, — с досадой сказал Филька. — А я было только себе ее приглядел.
Он подмигнул маникюрше и, ступая вразвалку, направился к выходу.
Рябой парень отскочил от двери и, скрывшись в толпе, пошел вдоль балаганов. Навстречу ему с музыкой и пьяными криками медленно подвигалось шумное шествие. Впереди всех, высоко вскидывая ноги, отплясывали чертовского гопака два голых по пояс человека. Один из них, с белыми шрамами на искромсанном шашкой лице, был в цветных женских чулках с голубыми подвязками и шелковых трусиках; на другом, чубатом, белели пышные, как морская пена, кружевные панталоны, из которых выставлялись его черные волосатые ноги. Пляшущим подыгрывали гармошка и бубен. Позади всех со смехом и криком валил кучей народ.
— Швыдче! Швыдче! — кричал идущий рядом махновец с висячими усами. — А ну, а ну, хлопцы!.. Вот так гарно! — Видимо, очень довольный, он хохотал и, приседая, хлопал себя по коленкам. — А ну, гуляй за мои! — распалясь, крикнул он, вынимая из кармана и бросая под ноги пляшущим два золотых.
Рябой парень, улучив момент, быстро схватил откатившуюся в сторону монету и сунул ее за щеку. Но его движение не ускользнуло от пляшущих. Они с криками бросились на него.
— Ты шо, сука, паразит, зачем гроши узял?
— Не брал я!
— Не брал? — послышался хряский удар.
Чубатый в панталонах сидел верхом на рябом парне, засунув черные пальцы ему в рот, отдирал щеку. Другой, зверски выкатив глаза, тузил его кулаками. Острый крик прорвал воздух.
— Бьют!..
— Где, кого бьют?
— Афоньку Кривого!
— Стой! Не бей, он мне кум!
Несколько человек бросились в общую свалку. Вокруг слышались хриплая ругань, кипящее злобой дыхание. Над кучей тел взлетела рука с гранатой. Смотревшие на драку шарахнулись в сторону.
Грохот пулеметной стрельбы, раздавшийся в эту минуту на противоположной стороне площади, почти не произвел никакого эффекта. В «армии» Махно это было обычным явлением. Стреляли по любому случаю: и в знак сбора, и для выражения восторженных чувств, и просто так — по пьяному делу. Стрелял тот, кто только хотел. Однако некоторые все же подняли головы и посмотрели по сторонам с таким видом, словно хотели спросить: кого, мол, зовут? В глубине площади стоял на тачанке большой толстый человек с непомерно маленькой головой и, размахивая длинными руками, что-то кричал.
— Братишки! — крикнул махновец с висячими усами. — Жаба народ кличе. Треба итти.
Толпа повалила к тачанке. Вместе со всеми как ни в чем не бывало шагал Афонька Кривой.
Несколько сот человек окружили тачанку. Все смотрели на Фильку, ждали, что-то он скажет.
— Братишки! — крикнул Филька. — Мой помощник Копчик сегодня ночью произвел самочинный обыск и смыл вот эту штуку.
Толпа ахнула. Махновцы жадными глазами смотрели то на Фильку, который, высоко подняв руку, держал наманикюреннымии пальцами золотой портсигар, то на стоявшего у тачанки тщедушного человека с бледным лицом, которому маленький с горбинкой нос действительно придавал сходство с копчиком.
— Шо ему за это полагается? — спросил Филька зловеще.
Площадь молчала.
— Шлепнуть его! — спокойно сказал усатый махновец.
— Не надо… Пустить!.. Расстрелять!.. — на разные голоса закричали в толпе.
Филька махнул рукой в знак того, что решение принято, сунул портсигар в карман и с довольным видом полез с тачанки.
— Ну, пошли, милый! — ласково сказал он, подходя к Копчику и легонько выталкивая его из толпы.
Копчик прянул в сторону, бормотнул что-то, хватаясь за тачанку.