— Ты шо, милый, боишься? Не бойся, миляга, больно не будет. Я тебя по старой дружбе так шлепну, шо и маму сказать не успеешь, — успокаивал Филька.
Копчик затрясся всем телом; и, уцепившись за тачанку, залился отчаянным криком.
Филька нахмурился. Его мощная челюсть угрожающе выставилась.
— Ну, хватит! — резко сказал он. — Пошли! Не будем волынить!
Схватив упиравшегося Копчика за шиворот, он оторвал его от тачанки и поволок из толпы.
Спустя некоторое время у крайних хат хлопнул выстрел.
— Ишь, сволочи, не поделили! — сказал Афонька, посмеиваясь.
— Да уж Жаба… это такой… — говорили махновцы, — своего не упустит. Вот и заимел портсигар.
Толпа расходилась. Внезапно в глубине выходившей на площадь улицы произошло движение. По улице с грохотом мчались четвернями тачанки.
— Батько! Батько приехал! — завыла толпа, бросаясь навстречу Махно.
Афонька, растопырив локти, ершом пробирался к окраине площади. Грубо толкал встречных и поперечных. Еще во время драки ему подбили другой глаз; он плохо видел и, потеряв направление, выбрался к окраинным хатам, когда тачанки уже проехали. Все же он успел вполглаза увидеть, как на крыльцо небольшого дома поднимался маленький человек в черном пиджаке, перехваченном сверху ремнями, в смушковой шапке и в высоких сапогах. Маленький человек был Махно.
Махно сидел за столом, положив локти на карту и запустив руки в длинные волосы. Хозяйка, вдовая попадья со скорбным лицом, испуганно моргая, молча стояла у буфета, ждала, не прикажет ли «батька» чего. Хотела нести обед, уже давно было готово, да кто его знает, бешеного: спросишь, а он еще запустит чем попадя. В прошлый раз чуть не убил.
Кто хоть раз видел Махно, тот запоминал его на всю жизнь. С землисто-желтым, всегда чисто выбритым лицом, с впалыми щеками и жесткими черными, падающими на узкие плечи волосами, Махно напоминал переодетого монастырского служку, заморившего себя постом. По первому впечатлению это был больной туберкулезом человек, но никак не грозный и жестокий атаман, вокруг имени которого сложились кровавые легенды. И только небольшие темнокарие глаза с необыкновенным по упорству и остроте взглядом, не меняющим выражения ни при редкой улыбке, когда он показывал желтые лошадиные зубы, ни при отдаче самых жестоких приказов, вызывали безотчетное содрогание у каждого, кому приходилось с ним встречаться, и придавали зловещий вид его лицу.
«Ишь, нечистый дух, как сверкает глазищами! — думала попадья, искоса поглядывая на Махно. — И принесла его нелегкая на мою голову! И хоть бы слово сказал, чорт косматый… Знай сидит да молчит…»
За дверью заскрипели грузные шаги. В комнату, не спросись, вошел Филька.
— Почтение, Нестор Иванович! — с угодливым видом заговорил он, подходя к «батьке» и пожимая протянутую ему небольшую с белыми ногтями голодную волосатую руку.
— Здравствуй! Новости есть? — блеснув на него глазами, спросил Махно скрипучим, как всегда, голосом.
— Есть… Обедать будешь?
— Буду.
— А насчет питьбы как?
— Катай! — кивнул «батька».
Филька повернулся, глазами показал попадье — подавать. Потом слазил в буфет, поставил на стол две бутылки коньяку, стаканчики и тарелку с огурцами. Аккуратно поправив рукава, он разлил коньяк в стаканчики — побольше в «батькин», поменьше в свой — и с нетерпеливым любопытством в желтых кошачьих глазах уставился на Махно.
— Хорош! — похвалил «батька», сделав крупный глоток. — Где разжился?
— Генеральский. Слащева. Целый ящик достали.
Махно допил стаканчик, почмокал губами и снова налил.
— Так, говоришь, новости есть? — спросил он, взяв со стола бутылку и разглядывая сиреневую с серебром этикетку.
— Продотрядников задержали, Нестор Иванович. С Питера, путиловские.
— Что? — Махно быстро поставил бутылку на стол. — Путиловцы?
— Шесть человек. Сонными взяли. Один шибко вредный, отбивался. Гуро было шею сломал… Я с ними поигрался малость. Хотел гробануть, а потом решил дождаться тебя.
— Правильно сделал. Давно я с путиловцами не толковал… А где их документы?
— У меня, — Филька достал из кармана и положил перед «батькой» стопочку аккуратно сложенных листков.
Махно надел очки и стал молча просматривать документы.
— Ого! И карась поймался! — с довольным видом вдруг сказал он, проглядывая большую, в пол-листа, бумагу, в верхней части которой стояло напечатанное на машинке хорошо известное тогда слово «мандат». — Это кто ж такой — Гобар? — спросил «батька».
— Тот самый, шо отбивался, — пояснил Филька. — Он, видать, главный у них. Они, сволочи, не говорят. Он и в Красной гвардии служил. Завхозом. Там есть бумажка.