— Ты не задавайся, гад кривой, а не то так стукну по башке, что сразу в ящик сыграешь.
— А ну, вдарь! — с надрывом в голосе сказал Афонька.
— И вдарю! — в тон ему ответил первый.
— А ну тебя, Петька, в самом деле. Экая ты смола, — сказал другой голос. — Вы лучше скажите, братва, куда батько гуляй-польскую девку девал?
— А у тебя, Хайло, зуб горит на нее? — спросил Петька.
— Нет. Я просто так интересуюсь.
— Пулеметчикам подарил.
— Та-ак… А эта, новенькая, хороша?
— Не знаю. Не видал.
— Я бачил ее, — важно сказал Афонька. — Во всем мире не сыщешь красивше… Глаза синие-синие, волос светлый, а коса — во! — показал он, трогая себя за каблук.
— Ишь, чортов батько! Какой девчонкой попользуется! — сказал тот, которого звали Хайло, улыбаясь и раскрывая большой рот, почти до ушей. — Где же он такую достал?
— Городская. Гуро с хлопцами с Запорожья привез, — пояснил Афонька.
— Добровольно приехала?
— Пожалуй, такая добровольно приедет! — усмехнулся Афонька. — Я зашел в хату, как ее привезли. Гляжу: на лавке сидит, глаза вниз, брови нахмуренные, а лицо белое-белое.
— Молодая?
— На вид лет шишнадцать.
— Я с этаким делом несогласный — девок портить, — сказал Петька. — Ну, я понимаю, по доброй воле которая, а зачем сильничать?
Они замолчали.
В наступившей тишине тихо стукнула дверь, открыв яркий просвет, на фоне которого возник черный силуэт большого толстого человека с непомерно маленькой головой. Человек, хлопнув дверью, сошел с крыльца и, сильно пошатываясь, направился к кустам.
— Ктой-то вышел, братишки? — спросил Петька.
— Эва! Жабу не узнал, — сказал Афонька.
Филька остановился в нескольких шагах от них, посмотрел на луну и, опустив голову, фальшиво пропел хриплым голосом:
Икнув, он попробовал было снова запеть, но вдруг так страшно закашлялся со свистом и всхлипываниями, словно его выворачивало наизнанку.
— А, чтоб тебя разорвало! — тихо сказал Петька. — Чисто верблюд.
Сопя, отхаркиваясь и сквернословя вполголоса, Филька поднялся на крыльцо и скрылся в доме.
Внезапно неподалеку вспыхнула молния. И совсем близко, словно с затаенной угрозой, пророкотал гром.
— Братишки, как бы грозы не было, — сказал Петька. — Смотри, какая туча с востока идет!
— Туча-то хрен с ней, только б не Буденный, — мрачно заметил Хайло.
— А что, слушок есть? — настораживаясь и подвигаясь к нему, спросил Афонька Кривой.
— Не слушок, а факт. Лященко с хлопцами куда поехал?
— А чорт его знает.
— То-то, что не знаешь. Буденный с армией сюда идет.
— Ну?
— Вот те и гну!
— Что ж, братишки, раз дело такое, то надо, пока не поздно, когти рвать, сматываться. А ну его и с батькой совсем! — сказал Афонька.
— Да, может, еще обойдется, — успокоил Хайло. — Батька, слышь, письмо ему послал. Мир предлагает.
Афонька пощелкал языком, с опаской покачал головой:
— Хорошо, если б так. Ну и ну…
Они помолчали.
— Гляди, никак наши гуляки расходятся? — сказал задремавший было Петька.
По крыльцу спускались — кто в обнимку с приятелем, кто сам по себе — «батькины» гости. Загребая ногами по пыльной дороге, они с шумными разговорами я пьяным смехом расходились в разные стороны.
В доме гасли огни.
— Видать, батько их выгнал, а то ведь так гуляют всю ночь, — сказал Афонька, потягиваясь и зевая. — Братва, у меня есть предложение: давай спать по очереди.
Не ожидая согласия остальных, он поправил висевшие на поясе гранаты и прилег под кустом. Но не успел он задремать, как поднял голову и прислушался. Из дома доносились приглушенные расстоянием и стенами крики. Афонька привстал. В эту минуту крайнее окно с шумом раскрылось, в нем мелькнуло что-то похожее на белое облачко и вдруг стремительно понеслось через дорогу к черневшей вблизи роще. Вслед за ним погнались две тени.
— Держи!.. Бей!.. Лови-и-и! — закричали из окна.
В окне блеснул огонек. Над селом прокатился выстрел.
Афонька вскочил, на бегу срывая гранату, побежал через дорогу наперерез белому облачку, но запнулся за куст и упал. Мимо него, тяжело дыша и ругаясь, пробежал Филька.
Когда Афонька, чертыхаясь, поднялся, то белого облачка впереди уже не было, а на том месте мелькали какие-то тени и слышались крики.
Он подбежал.
Два махновца — в одном он узнал Гуро, другой был усатый Долженко, начальник «батькиной» кавалерии, — высоко взмахивая плетьми, били стоявшую на коленях и простиравшую к ним руки девушку. Она, крича что-то, хваталась за плети. По рукам ее стекала кровь.