Миша слез с лошади и, привязав ее к плетню, вошел в большой двор горевшего дома. Тут было полно народу. Бойцы, став цепочкой от колодца к дверям, передавали из рук в руки ведра с водой.
— Кто зажег? Зачем зажег? — спросил Миша у Климова, который первым попался навстречу ему.
— А пес его знает, — сказал спокойно трубач, — но не иначе, как Махно. Жители сказывали, что в доме есть пленные.
— Зачем стоим? Все пойдем! Вперед пойдем! Надо пленных выручать! — заволновался Миша, размахивая руками.
— А там уже есть наши, — успокоил Климов.
В это время послышались крики:
— Воды! Воды давай!
На пороге показалась худощавая фигура Ильвачева. Следом за ним шел Харламов. Они несли босого человека со связанными руками и ногами.
— Нате, принимайте, ребята! — хрипло сказал Харламов, передавая человека на руки бойцам. — А ну, ладней! Под спину берись… Воды! Воды комиссару! — вскрикнул он, увидя, что Ильвачев медленно валится на землю.
Красноармейцы подхватили Ильвачева под руки.
— Харламов, а там еще люди есть? — тревожно спросил чей-то голос.
— Есть еще один человек… Кричал… В дыму-то не увидишь. Зараз опять пойду… Фу, угорели мы с комиссаром. Дайте воды! — Он нагнулся и, широко расставив ноги, припал к ведру.
— Лей на меня! — приказал Миша Казачок с таким решительным видом, что несколько бойцов разом окатили его.
Он крикнул что-то и взбежал по ступенькам крыльца.
— Стой! Стой! Куда?.. Зачем Мишу пустили! Сгорит! — закричали бойцы.
Но Миша Казачок уже исчез среди дыма и пламени.
Во двор быстрыми шагами вошел Бочкарев.
— Ну, как, товарищи? — спросил он ближайших бойцов.
— Разрешитя доложить, товарищ комиссар, — сказал Сачков. — Одного человека спасли. Тольки как бы не мертвый.
— Где он?
— А эвот лежит, — показал Сачков.
Около колодца лежал длинный худой человек с закрытыми глазами, плотно сжатыми губами. Его крупное морщинистое бритое лицо было безжизненно. Кузьмич сидел подле него и слушал пульс.
— Ну, что, товарищ лекпом? — спросил Бочкарев, подходя. — Можно спасти?
— Факт… Сейчас отойдет… Это нам ничего не стоит, — забормотал Кузьмич, с сомнением поглядывая на лежавшего. — Гм, пульс вроде очень быстрый. Видать, угорел здорово. Факт!..
— Несет! Несет! — закричали бойцы.
Миша Казачок, с опаленными усами, весь черный от дыма и сажи, бережно прижимая к груди, нес связанного полуобнаженного человека.
Бойцы расступались, освобождая дорогу.
— Ой, какой хлопчик красивенький! — сказал нараспев молоденький красноармеец в буденовке, заглядывая в закинутую голову спасенного. — А худой-то какой!
— А ну, ребята, позволь! — строго говорил Кузьмич, пробираясь вперед. — Расступись, говорю! Дайте человеку пособие оказать!
Миша Казачок прошел через двор и, поискав место почище, осторожно опустил свою ношу в тени у плетня.
— Баба, ребята! — в один голос ахнули бойцы, увидев маленькие, как опрокинутые чашечки, круглые груди.
Бочкарев быстро снял брезентовый плащ и прикрыл тело девушки.
— Мертвая, что ли?
— Дай ей чего, товарищ доктор!
— Тише! Не напирайте, братва! Человека задавите! — взволнованно заговорили бойцы.
Кузьмич присел, ловко отер темную пену с пухлых губ девушки и, взяв ее маленькую руку, попробовал пульс.
Не открывая глаз, она пошевелила губами.
Кузьмич торопливо вынул из сумки склянку с лекарством и поднес к лицу девушки. Веки ее дрогнули, из груди вырвался стон, и она, чуть приоткрыв глаза, обвела затуманенным взглядом бойцов.
— Товарищи, наши… — прошептала она тихим радостным голосом.
Петька стоял перед Ладыгиным.
— Так ведь ты же бандит? У Махно служил, — говорил Иван Ильич, пристально глядя на него.
— Это уж как вам будет угодно, товарищ командир, только я не бандит, а мирный житель, — сказал Петька.
— Но ведь ты сам говоришь, что служил у Махно, — заметил Ладыгин.
— Я и не скрываю. Зачем врать! Я прямо говорю. Я ж по эту сторону фронта находился и не мог сразу к красным поступить. А потом слушок прошел, будто Махно с Деникиным воюет. Вот я, значит, и поступил до него… И был-то я у него без году неделю. Кого хотите спросите… И чего мне с ними служить! Я бедный человек, а они как есть все живоглоты-кулаки. Там у них еще эти есть… волосатые, в шляпах, в золотых очках.
— Анархисты?
— Вот-вот. Мы их «раклом» обзывали.
— Что это еще за ракло?