— Нет, это вы так сказали, Василий Прокопыч.
— Нет, вы!
— Вы!
— Ну и пес с ним, — отмахнулся трубач. — Вам виднее. Что пустое толковать. Вы бы, Федор Кузьмич, лучше пошли по деревне. Может, хворые есть. Всё разжились бы кое-чего.
Лекпом смолчал. Он был тяжел на подъем. А так как он не ел со вчерашнего дня, то у него вообще не было желания двигаться.
Вблизи послышались шаги. Приятели подняли головы. По улице шел Харламов.
— Доброго здоровья, товарищ доктор! — весело поздоровался он, подходя и присаживаясь сбоку на лавочку. — Здравствуй, Василий Прокопыч, — кивнул он трубачу.
— Здорово, — мрачно ответил лекпом.
— Чтой-то вы невеселые? — поинтересовался Харламов.
— Какое может быть веселье, когда в брюхе пусто! — с хмурым видом прогудел Кузьмич. — Человеку первое дело поесть надо. А мы с ним, — показал он на Климова, — со вчерашнего вечера не евши.
— Не может быть, — удивился Харламов. — Лучший дом на селе, а вы голодные? Гляди богатство какое.
Он поднялся с лавочки, оглядывая большой новый дом под железной крышей с коньками.
— В том-то и дело, что богатый. Самые живоглоты живут, — сказал Кузьмич. — Одних коров шесть штук, да овец, да коней сколько. Нет, больше, факт, у богатых не встану.
— А хозяин где?
— В подводах. Дома хозяйка с дочкой.
— Стал быть, не дюже приветили?
— Воды не выпросишь.
Харламов нахмурился.
— Да-а. Скажи-ка, дело какое… Ну что ж, пошли, товарищ доктор, я вас накормлю.
— Далеко ли итти?
— Да на вашу квартиру.
Кузьмич с досадой махнул рукой:
— Чего зря ходить! Ничего не даст вредная бабка.
— Я за них, за вредных бабок, рыбье слово знаю, — успокоил Харламов. — Пошли в хату. Я верно говорю. Только вы, товарищ доктор, очки свои наденьте.
— Пойдемте, Федор Кузьмич, — поддержал Климов. — Он ведь такой… знает, где у чорта хвост.
Лекпом посмотрел на Харламова, на Климова и вдруг поднялся с лавочки.
— Пошли! — сказал он решительно.
Гремя шашкой по ступенькам, Кузьмич первым взошел на крыльцо, толкнул дверь и ступил через порог. Посреди хаты статная молодайка, высоко подоткнув юбки, подтирала пол тряпкой.
— Ноги-то вытирайте! — сердито сказала она.
— Чтой-то ты, любушка, такая сердитая? — спросил Харламов.
Молодайка сердито сдвинула брови.
— Ходют тут всякие!
Кузьмич солидно покашлял, опустился на лавку и стал оглядывать стены. Климов, покривив душой, покрестился на образа и присел на табуретку против лекпома.
Некоторое время длилось молчание.
Кузьмич еще раз покашлял с внушительным видом, не спеша надел очки и важно вынул из кармана газету.
Молодайка насмешливо фыркнула. Лекпом поверх очков бросил строгий взгляд на нее и, развернув газету, углубился в чтение.
Дверь скрипнула. В хату вошла дородная старуха с ведром в руках. Недоброжелательно косясь на гостей, она вылила воду в кадушку и, зачерпнув ковшиком, принялась мыть узловатые руки.
— Бабуся! — весело заговорил Харламов. — Вот товарищ доктор. Они не евши со вчерашнего дня. Так что собери-ка нам пообедать.
Старуха, разжав поджатые губы, мрачно сказала:
— Мы с дочерью позабыли, когда и сами обедали. Ничего у нас нет. Всё съели ваши солдаты. Сами голодные.
— Да что-то не похоже, чтоб дочка твоя оголодала, — заметил Харламов.
Он еще раз оглядел хату, как вдруг лицо его просветлело: на лежанке спал большой гладкий кот.
Харламов посмотрел на лекпома, перехватил его взгляд и значительно кивнул на лежанку.
— Товарищ доктор, — громко сказал он, — вы кушали когда котов?
— Факт! — не сморгнув, сказал Кузьмич, с лукавым видом поглядывая из-за газеты. — Это, можно сказать, самое лучшее мясо. Чистый филей! Кот, если его ладно зажарить, вкуснее гуся. Да что там гуся! За этакого кота, — показал он на лежанку, — не жаль отдать дару хороших курей.
— Так об чем речь! — пожал плечами Харламов. Он засучил рукава, подошел к лежанке и взял за шиворот кота. — Ого! — сказал он, тая улыбку в глазах. — Кот важнецкий. Благородных кровей. И обедает, видать, каждый день. Ишь, пушистый какой. Та-ак… Сейчас мы его на сковородку, а шкурку на кубанку… Бабуся! — позвал он старуху. — Дай-ка нож поострей.
— Это чего ж вы хотите делать-то? — не веря глазам, все еще сердито спросила старуха.
— Кота жарить будем. Мы и тебя с дочкой накормим, раз вы голодные, — спокойно сказал Харламов, искоса поглядывая на молодайку, которая, раскрыв рот, молча смотрела на него.
— Цари-ица моя! Да нетто мыслимо это? Да я уж лучше чего-нибудь пошукаю, может, найду, — заговорила старуха.