Хозяйка недоуменно посмотрела на Петьку, сняла с гвоздя брюки, свернула их и унесла в горницу запереть под замок.
Петька облегченно вздохнул.
В приоткрывшейся двери показался Сачков. Он глянул по сторонам и, потянув носом, спросил:
— Ну, как, Кожин, квартира?
— Квартира что надо и колодец во дворе, — бойко сказал Петька.
— А почему один стал?
— Я, товарищ взводный, как раз с левого фланга шел. Вот и остался последним.
— Перейдешь ко мне на квартиру, — помолчав, сказал Сачков.
— Хозяйка просила хату постеречь.
— Тебя просила? Гм… Скажитя, пожалуйста! Так ты, значит, сторожем?
— Около того.
— Ну, в таком случае я сам до тебя перейду. Вместе сторожить веселее… Ты, Кожин, вот чего мне скажи: почему у тебя конь худой?
— Не ест, товарищ взводный. Всё уши поджимает. Может, больной?
— Больной? А ну, пойдем посмотрим.
Петька вылез из-за стола, прихватив с собой остатки сала.
Они вышли во двор.
Петькин конек, понурив голову и распустив губы, стоял у телеги.
— Тебе, Кожин, приходилось за конями ходить? — спросил Сачков.
— Да вроде не приходилось, товарищ взводный. Я ведь городской житель.
— Та-ак… А чем ты кормишь ее?
— Известно чем — сеном. Ну, овес, когда бывает, тоже даю.
— Понятно, — Сачков покачал головой.
— А что понятно-то, товарищ взводный?
— Слухай сюда. Вот, скажем, поступил бы ты к хозяину работать, а он бы тебя одной картошкой кормил.
— Ну?
— Так ты бы не только уши поджал, а обложил бы его и туда, и сюда, и обратно. А? Правильно я говорю?
— Все может быть.
— Вот. А конь — животная бессловесная. Сказать не может, но сразу видать — не любить и, презираеть тебя. А сам, поди, думаеть: ну и хреновый кавалерист мой хозяин!
— Ну?
— Ты не нукай, а слухай! — рассердился Сачков. — Я тебя, дурака, навчить хочу. Вот!
— Чем же мне его, взводный, кормить? — недоумевая, спросил Петька.
Сачков пощелкал языком и гневно покачал головой.
— Еще спрашиваешь! Морковки расстарайся. Сечки засыпь с мукой. Сена настоящего достань. Соображать надо! А ты вот полез из-за стола — скорей сало в карман, а нет, чтоб хлеба коню. А конь — первейший твой друг. Другой конь лучше тебя соображаеть, тольки что человечьего языка нет… Я вот действительную службу в пограничниках служил. Так вот был у нас на заставе конь. Костиком звали. Старый служащий. Еле ходил. Два шага пройдеть, на третьем падаеть. Да… И до чего умный был! Вся застава его любила. Ну, приезжаеть новый ротмистр, пошел на конюшню и Костика увидел. «Это што, — говорит, — за шкилет? Отвести одра на живодерню. Даром казенное зерно исть». Ну, повели нашего Костика. Вся застава вышла его провожать, да как крикнут «ура»! А Костик, значит, почувствовал. Как подскочит! Шею выгнул, хвост трубой, а сам галопов галопом! Ну, думаем, сейчас весь рассыплеться. Проскакал он эдак шагов сто, упал и подох. Вот, брат, какой умный конь: помирать, так с музыкой! А ты говоришь… Я вот с новобранства конишку получил. Егоркой звали. Маленький, косматый и кусался. Так я попервам, как он на меня бросился, морду ему побил, а потом начал лаской брать, и так мы с ним подружились, что я ему свою жизнь рассказывал… Вот, Кожин, какие дела. Коня любить и уважать надо, как родного брата…
В ворота сильно постучали, и молодой голос крякнул:
— Ребята! Кто тут есть? Давай живо на митинг! Товарищ Калинин приехал!
Торопливо заправляясь, красноармейцы выскакивали на улицу и бежали в поле. Там уже шевелилась и шумела огромная масса бойцов. Все смотрели туда, где посреди поля развевались у одинокой тачанки красные знамена и была видна статная фигура Буденного. Со всех сторон подбегали и подъезжали верхом новые люди. С гиком примчался пулеметный эскадрон какого-то полка 4-й дивизии. Ездовые, на скаку лихо придержав лошадей, въехали в толпу.
— Тихо, братва! Держи! Народ подавите! — закричали вокруг голоса.
Но ездовые, искусно управляя, все же заехали почти в самую середину толпы.
В поле шевелилось целое море голов в буденовках, фуражках, кубанках и лохматых папахах. Слышались возбужденные голоса: «А где он, Михаил Иванович?» — «Вон с Ворошиловым разговаривает». — «Он, точно он». — «Постарел?» — «Да нет, все такой же».
Калинин приехал в Конную армию во второй раз, и старые бойцы, видевшие его еще на Южном фронте, смотрели на него как на знакомого человека. Каждый хотел еще раз послушать Михаила Ивановича и старался пробраться поближе к нему.
Бесцеремонно расталкивая бойцов, Кузьмич пробивался вперед. Но в середине так тесно сгрудились, что ему пришлось остановиться у пулеметных тачанок.