Он оглянулся. Среди незнакомых бойцов, как сначала показалось ему, он узнал двух красноармейцев 4-й дивизии, с которыми он встречался на базаре в Майкопе. Один из них приветливо кивнул ему головой. Кузьмич важно ответил и стал закуривать трубочку.
— Это кто ж такой есть? — тихо спросил один из бойцов, оглядывая дородную фигуру лекпома.
— С одиннадцатой дивизии. Какой-то начальник, — пояснил знакомый боец.
— Боевой?
— Ужас! Столько порубал белых гадов, что до Москвы не переставишь.
— Ну? Откуда ты знаешь?
— Сам говорил. Он мне знакомый.
— Да… Сразу видать человека.
— Ну и брюхо у него! — сказал другой боец. — Пушкой не прошибешь.
Кузьмич слушал в пол-уха, не показывая виду, что слышит, угрожающе шевелил усами и, тряся толстыми щеками, солидно покашливал..
Впереди произошло движение.
— Тише! Тише! — закричали вокруг.
На тачанке у знамен стоял Ворошилов в фуражке и френче, крепко перехваченном боевыми ремнями.
— Товарищи! — крикнул он, простирая руку вперед. — Сейчас по поручению партии большевиков выступит всероссийский староста Михаил Иванович Калинин.
— Ура! — закричали бойцы.
Крик прокатился по всему полю и замер, перейдя в нестройный рокот и гул.
В простой, выгоревшей добела солдатской гимнастерке и в черном картузике на тачанку поднимался Калинин.
Бойцы увидели знакомое морщинистое лицо с бородкой клинышком и нависшими усами. За стеклами очков в приветливой улыбке светились глаза.
— Товарищи красноармейцы! — заговорил он своим негромким, глуховатым голосом. — Передаю вам привет от нашего вождя и учителя товарища Ленина и от всех трудящихся Советской России…
Новый взрыв голосов потряс воздух. Задние надвинулись и рванулись вперед. Кузьмича закружило и отбросило к самым тачанкам. Его толкали со всех сторон, и ему стоило большого труда удержаться и не упасть под ноги лошадям. Сейчас каждый заботился только о себе. Хватаясь за чужие спины и руки, задние упорно пробивались вперед.
— Что, что он говорит? — спрашивали вокруг голоса. — Тише, ребята! Дайте послушать!
— Говорит: вся надежда только на нас, на Конную армию, — весело сказал высокий боец в рыжей кубанке. — Ну и…
Дальнейшего Кузьмич не услышал.
Громкий крик прорвал вдруг наступившую тишину:
— Ероплан!..
Из курчавых облаков хищно скользил вниз самолет.
— Бросил! Бросил! — пронесся чей-то отчаянный вопль.
Толпа заволновалась и кинулась в стороны.
Ахнул оглушительный взрыв.
Кузьмич, пыхтя, полез под тачанку. Там уже кто-то сидел. Приглядевшись, он узнал Сидоркина.
— Бьет, гад! — сказал Сидоркин, не глядя на него.
Высоко в небе слышалось частое щелканье выстрелов. Самолет открыл пулеметный огонь. В стороне воздух рвали короткие залпы. Кузьмич выглянул из-за колеса. Михаил Иванович как ни в чем не бывало стоял на тачанке и, прищурившись, посматривал по сторонам. Вокруг него тесно сгрудились бойцы.
Устыдившись минутной слабости и боясь потерять взятый раз навсегда самоуверенный вид, лекпом полез спиной из-под тачанки.
— Федор Кузьмич, что это вы рачком ходите? — послышался над ним спокойный насмешливый голос.
Лекпом оглянулся и увидел Климова.
— Трубку обронил, никак не найду, — сказал он, выпрямляясь.
— Так она у вас в руке, — показал Климов.
Кузьмич сплюнул с досады:
— Тьфу! Чорт ее забодай! А я-то ищу… Ну, ладно, молчок, Василий Прокопыч.
— Могила, Федор Кузьмич…
Самолет, описав круг над полем, стал набирать высоту и, провожаемый ружейными залпами, вскоре исчез в облаках.
— Нет, ты только погляди, Ковальчук, какой боевой Михаил Иванович-то, а? — говорил пожилой боец товарищу с седыми усами. — Ведь на что я бывалый, а и то у меня волос на голове шишом встал. Мне еще не приходилось с этими, с еропланами-то. А он хоть бы что! Стоит себе — и ладно. Я как увидел, так у меня все в смятенье чувств пришло. Приехал к нам такой человек, а я заместо того, чтоб его уберечь, в кусты кинулся. Ай, нехорошо!.. Ну, скажи, так совестно стало, выразить не могу. Вот, брат, какие они, наши вожди.
— А ему под пулями не впервой, — сказал Ковальчук. — Ребята сказывали, он в революцию в Питере бригадой командовал.
— Ну? Кто говорил?
— Не то Мингалев, не то Бобкин. Не помню…
Разговаривая так, они проталкивались через толпу и выбрались к тачанке как раз в ту минуту, когда Михаил Иванович вручал полкам боевые знамена.
Гремел оркестр. По всему полю перекатывались громкие крики «ура».