Мередит засмеялась, явно не углядев скрытого смысла в моем высказывании.
– Вы такая чудесная, Джейн! А ваш муж – настоящее сокровище для нашего фонда и для кинематографа! В нашем деле без определенной игры не обойтись, не так ли? Вот я бы точно не смогла играть на публику. Все эти эмоции на заказ…
Она продолжила говорить, а я поймала себя на мысли, что наш разговор был не более чем обычной светской болтовней, лишенной какой-либо глубины. Я бы с легкостью предпочла пустословию одиночество с книжкой в руках.
Грудь сжимало легкое беспокойство, не ревность, скорее, нарастающее раздражение от бессмысленности происходящего. Внезапно для себя самой я вспомнила афишу театра с твоим именем. Рекламные баннеры о гастролях Чикагского театра в Лондоне все чаще стали попадаться мне в новостной ленте по вечерам. По какой-то причине я отчетливо представила как очень давно, в студенческие годы, на репетициях во время разминки с группой, ты отпускал свои шуточки, намереваясь получить мою реакцию на все, что делал. На короткий миг я вернулась в свое прошлое, где не было светских мероприятий, папарацци и напрягающего, вездесущего любопытства со стороны.
Взгляд мой невольно скользнул по фигуре Дэниела. Одна из окружавших его женщин рассмеялась так звонко, что смех этот показался почти интимным. Я видела, как они склонялись к нему, как их руки ненавязчиво касались его плеча, как его взгляд задерживался на одних собеседницах дольше, чем на других, и как все это выглядело естественно, что не оставляло сомнений – они хотели большего. Дэниел, конечно, не замечал этого. Он был профессионалом, мастером обольщения, и это было частью его обаяния. Дэн был знаменитостью, внимание которой пытались урвать себе эти дамы, но для меня он был просто мужем. Мы жили в бешеном ритме столичного Лондона и его карьеры, и я привыкла к тому, что он всегда привлекает внимание. Но каждый раз, когда это происходило, мне становилось все труднее не замечать.
Его смеющиеся глаза, его темно-синий костюм, в котором он выглядел словно сбежавшим со свежих страниц глянцевого журнала – все это ощущалось слишком ярко и поверхностно, в то время как сама я оставалась среди людей, с которыми, в сущности, не хотела находиться. Шум, разговоры, легкий запах духов, шампанское – все это казалось далеким и чуждым, а тело вынужденно оставалось здесь, притворяясь частью этой картины.
Неожиданно я почувствовала, как взгляд Дэниела наконец остановился на мне. Наши глаза встретились и на мгновение все вокруг словно исчезло. Его лицо смягчилось, будто отзываясь на меня. Он чуть наклонил голову, как бы извиняясь передо мной за свое временное отсутствие, но так и не подошел, снова предоставив себя женщинам, которые восхищенно внимали его словам, в то время как смех и разговоры сливались в непрерывный шум в переполненном зале.
Я стиснула зубы, но улыбнулась – жест, который частенько использовала, скрывая за ним свои реальные чувства. Я оглядела зал, пытаясь отвлечься, не в силах больше стоять здесь и смотреть на это. Вздохнув, я отвернулась, извинилась перед ничего не подозревавшей хозяйкой вечера и проследовала к бару в противоположной стороне. И вот, стоя со стаканом воды у барной стойки, я слегка отстраненно наблюдала за всем происходящим и пыталась успокоить нервное напряжение, которое чувствовала уже несколько часов.
Знаешь, каждый час жизни – даже самый скучный внешне, вроде ожидания автобуса серым дождливым вечером – посылается для чего-то определенного. Для некоего внутреннего открытия, безумно важного для всего последующего. В жизни нет неважных моментов и скучных кусков, но есть куски запоротые или недопонятые. Когда все в жизни хорошо, мы начинаем придумывать себе проблемы, а принимаясь за их решение, упускаем из виду, как медленно делаем шаг назад. В этом и таится скрытый смысл: мы сдаемся при малейших неудачах в намеченном плане, порой забывая, что жизнь сама подсказывает нам, в каком направлении двигаться.
– Ты в порядке? – Патрик, наш начальник охраны, оказался рядом, едва мне удалось остаться в одиночестве. Он был чуть ли не единственным человеком, видевшим зарождение нашей пары, а затем и семьи. Ввиду профессионализма он всегда оставался спокоен, а голос его был мягкий и обыденный, но с той самой заботой, что редко показывают словами.