...В семье Хмельницких царила радость и ощущение какой-то новизны. В первую очередь, потому что смотрели выступления фигуристов по новому импортному телевизору, и, естественно, впечатления получили незабываемые. Во вторую очередь, записали некоторые особо понравившиеся программы на видеомагнитофон! И даже прокат Люськи!
Подсуетился Александр Тимофеевич, с работы заехавший на барахолку и купивший чистую видеокассету за бешеные деньги: 50 рублей стоила 3-часовая TDK-шка! Продавались на барахолке и советские кассеты ВК-60, но, во-первых, они в три раза меньше по длительности, во-вторых, по цене не сильно дешевле: 25–30 рублей. А так как Александр Тимофеевич, обладая прагматичным умом инженера, понимал, что там, где дёшево, там гнило, и на высокотехнологичных вещах лучше не экономить, то купил японскую видеокассету. Потом, по приезде домой, сразу же попрактиковался в записи, и когда начались соревнования, сразу же начал записывать самые интересные моменты, в основном предпоследние и последние разминки. Самым последним, естественно, было выступление Людмилы, которое произвело на чету Хмельницких сильнейшее впечатление. А как ещё может быть, если ты видишь, как катается твоя дочь, твоя кровиночка, и при этом выкладывается так, что хочется плакать?
Когда увидели, что Люда заняла первое место, Дарья Леонидовна не смогла сдержать слёз, хоть волноваться ей было совершенно запрещено. Однако это были слёзы радости! Никакого волнения не было!
— Как она катается, как она смотрит прямо в камеру, на нас, на людей, как она всё делает, — не нашлась что сказать Дарья Леонидовна и прислонилась к плечу мужа, сидевшему рядом. — Я не могу поверить, что это наша дочь!
— А ты верь, — заявил Александр Тимофеевич и обнял жену. — Всё у неё будет хорошо. И у нас, Дашка, всё будет хорошо. Я тоже столько эмоций давно уже не получал... Ну, теперь главное — дожить до завтра...
...После проката Марины плакала Елизавета Константиновна, которая до сих пор не могла поверить, что где-то там, в телевизоре, катается её дочь, и катается на таком уровне, о котором другим можно только мечтать. Как здорово она выражает глубокие чувства, которые охватывают всех людей вокруг, которые видят это совершенство!
Наконец-то исполнила свою сокровенную мечту: на экране телевизора увидела, как выглядят платья, которые она обдумывала, а потом, вместе с девчонками шила по несколько часов кряду. Впечатления превосходные: что Марина, что Люда выглядели как принцессы и, безусловно, обладали самыми лучшими нарядами из всех, которые Елизавета Константиновна видела на этом турнире.
Она-то думала, грешным делом, посмотреть на других иностранных фигуристок, чтобы подсмотреть у них некие свежие мысли или идеи. Однако, странное дело, оказалось смотреть-то и нечего: она шила платья намного лучше, чем её безвестные зарубежные коллеги.
Владимир Степанович сначала угрюмо наблюдал за выступавшими фигуристками, в каждой подразумевая и видя соперницу своей дочери. А подспудно даже желал, чтобы они свалились или ещё где-нибудь наошибались. Немного нервов, и дошёл бы до того, чтобы открыто начал кричать: «Падай, падай!», как иногда на соревнованиях кричали отмороженные фанаты определённых фигуристов.
Чем ближе к концу короткой программы, тем пасмурнее становился отец Соколовской. А когда каталась Маринка, так вообще закрыл лицо руками, не решаясь смотреть в экран и опасаясь ошибки или падения. В этом плане жена, которая не раз говорила, что она очень переживает за дочь, и только из-за этого не желает смотреть старты, показала себя намного твёрже, досмотрела прокат Маринки до конца.
Соколовский же, когда начали объявлять оценки, открыл лицо, взглянул на экран и только тогда, убедившись, что Марина на данное время первая, сказал, что она молодец. И тут же разрыдался. И уже почти не видел, как следом за его дочерью выступала её прямая конкурентка. Ему это уже было неинтересно... Маринка справилась...
... Борис Николаевич Ельцин тоже смотрел фигурное катание и, естественно, не рыдал и досмотрел всё от корки до корки. Но и смотрел и болел он активно, по-хоккейному, в основном, громко комментируя, по его мнению, предвзятое судейство. Жене, Наине Иосифовне, сидевшей рядом, иногда это было смешно. Ельцин временами поворачивался к ней и словно оправдывался за свою резкую реакцию: