— Ну так что, Степан Лукич. — Он осторожно собирал со слова всю тяжесть, какую тот мог снести. — Спытаем дальше? Пробку доведём по калёному, чтоб держала. Скобу на затвор сладим. И не на десятке — на сотне коробок поглядим, по всему цеху. Дашь людей на час в смену?
Лукич не ответил сразу. Он положил пробку на плиту, ровно, рядом с коробкой, и долго на них смотрел, и в этом долгом взгляде уже не было давешней уверенной насмешки, а было то трудное, что бывает у честного человека, которого собственные руки начинают убеждать против его же привычки.
— Дать-то людей не моя власть. — Лукич отозвался не сразу, тяжело. — Цех под нарядом. Каждая рука считана. — Он поднял глаза, и в них стоял уже не отказ, а что похуже отказа для дела — оглядка. — Тут, вашбродие, не во мне загвоздка. Тут вон чья.
И смотрел он уже не на Хабарова. Смотрел за его спину, к дверям.
В дверях, в ровном свете, стоял полковник Вельяминов.
Сколько он там стоял и сколько слышал, по лицу понять было нельзя — лицо было покойное, гладкое, с той безупречной осанкой, что не меняется ни в гневе, ни в милости. Он прошёл внутрь неторопливо, и мастеровые подобрались, и старик Никифор отступил к плите, и даже свет в мастерской будто стал казённее.
— Подпоручик. — Вельяминов остановился у плиты, оглядел раскиданные коробки, пробку, микрометр — всё это хозяйство неуставного занятия — спокойным, цепким взглядом. Поправил манжету, хотя манжета и так лежала безупречно. — Второй день вы на заводе. И второй день, докладывают мне, вы не там, где вам должно быть. Приёмщик ваш пост — у клейма, на сдаче. А вас находят то в ствольной, то вот в инструментальной, с поделками. Извольте объяснить.
— Осмелюсь доложить, господин полковник. — Хабаров выпрямился, и наружу пошло короткое, уставное, отмеренное по чину. — Изучаю причину недобора по сборке. Причина — в разнобое деталей. Принятые годными коробки и затворы не сходятся между собой и требуют пригонки, на которой завод теряет до трети выработки. Вот мера. — Он положил два пальца на пробку. — Ею это можно не предполагать, а показывать. И, со временем, унять.
Проговорил он это ровно и не торопясь, держа в узде ту, вторую речь, что рвалась изнутри числами и словами, которых тут понимать было некому. Он знал: сейчас всё решат не доводы. Доводы у него были железные. Решит то, во что этот человек верит.
Вельяминов выслушал не перебивая. Это была его сила и была его манера — дать сказать всё, до конца, с той безупречной корректностью, в которой уже сквозил приговор. Он взял пробку с плиты — двумя пальцами, как берут чужую, не вполне чистую вещь, — повертел, положил обратно. Ровно туда, откуда взял.
— Складно, — сказал он. И повторил, словно пробуя слово на вкус и находя его лёгким: — Складно. Вы, подпоручик, человек, видно, начитанный, и я охотно верю, что у вас тут всё сходится. У молодых всегда всё сходится.
Хабаров держал выправку и молчал. На каждое слово у него был ответ — и ни одного, который сейчас сошёл бы с рук.
И всё же он не смолчал.
— Сходится, вы сказали. — Это был не довод; доводы он придержал. — А у меня не сходится, господин полковник. Коробка с затвором. Оттого и считаю — на сколько.
Вельяминов принял это, как принимают погоду.
— Только извольте взглянуть шире вашей пробки. — Он чуть склонил голову. — Завод состоит на службе двести три года. Он державе третий век винтовку даёт — и давал её, заметьте, и до вас, и без вас, и в кампанию двенадцатого года, и в турецкую. И давал исправно. А вы предлагаете мне снять мастеров с наряда, остановить отлаженное и пустить казённую инструментальную на опыты — для которых, как я слышал краем уха, у вас и нынче ничего покуда не вышло. — Блёклые глаза остановились на повёрнутой пробке. — Не вышло ведь?
— Покуда нет. — Лгать тут было нельзя, и он не лгал.
— Покуда нет, — ровно повторил Вельяминов. Он не злорадствовал. В том и была беда, что он не злорадствовал: он жалел заблудшего и оберегал дело. — Видите ли, подпоручик. Порядок не оттого порядок, что стар. А оттого, что проверен. И в нынешний год, когда фронт требует винтовку сей же час, а не через ваши недели, ставить отлаженное на голову ради недоказанной затеи — не положено. И я этого не дозволю.
Он одёрнул китель, поправил вторую манжету, выравнивая обе под одну линию, — и в этом мелком, ровном движении было больше окончательности, чем в иной угрозе.
— Притом, — прибавил он, уже мягче, почти дружелюбно, и оттого холоднее всего сказанного прежде, — о взаимозаменяемости вашей казне печься нужды нет. О ней есть кому позаботиться помимо нас. Сговариваются за океаном, у американцев, на тамошних фабриках, — те самые, на одну колодку, к коим вы клоните. На полтора миллиона рядятся, сказывают, и ещё столько посулят. Привезут готовые, по нашим же чертежам деланные, без ваших пробок и опытов. Дело державное, решается выше нас с вами. А наш с вами долг — давать своё, как заведено, и не задерживать наряд опытами.