Он сделал паузу, ровную, отмеренную, и сложил на углу плиты две сдвинутые коробки край в край, выравнивая их под одну линию.
— Инструментальную я под ваши пробки не дам. Коробки эти, — он повёл подбородком на раскиданное, — извольте вернуть на отбраковку. А сами завтра к восьми — на пост, к клейму. Это приказ, подпоручик. Надеюсь, повторять не придётся.
Он не повысил голоса ни на полслова. Кивнул Лукичу — исправному человеку, не виноватому в чужой блажи, — повернулся и пошёл к дверям — прямой, размеренный, унося с собой и свет, и решённость.
Хабаров стоял над плитой. Под рукой остывали железки: повёрнутая в огне пробка, которой не дали довестись, и десять коробок, которые она уличила и которым велено вернуться в общий ящик неразличёнными. Приказ был ясен, законен и честен — тем и тяжёл. Спорить было нечем: на стороне полковника были приказ, порядок и фронт, которому ждать недосуг, а у Хабарова в горсти — одна непроходная сторона да правда, которую сейчас некуда деть.
Никифор у плиты так и промолчал. А Лукич подобрал одну из коробок, ту, в которую непроходной проваливался по поясок, повертел в жилистых пальцах, поскрёб ногтем кромку — и не положил обратно в ящик, как было велено, а сунул, помедлив, в карман фартука.
— Завтра к восьми вам, вашбродие, — сказал он, не глядя на Хабарова. И, уже у тисков, в сторону, себе под седые усы, но так, что приёмщик расслышал: — А пробка-то… поглядим ишшо, чья возьмёт.
Глава 4
«Не положено»
К восьми он стоял у клейма.
Приказ есть приказ, и являться на пост Хабаров умел — в дождь, после бессонной ночи, после двух суток, в которые ему дали потрогать узкое место завода руками и тут же руки эти отвели. Малая приёмка третьего отдела жила своим утренним: рябой чиновник в потёртом вицмундире раскладывал ведомость и расставлял клейма по порядку, как раскладывает инструмент человек, что делает одно и то же дело тридцать лет и любит, чтобы вещи лежали на местах. На стойках ждали сдачи готовые винтовки, приклад к прикладу. От ворот уже катили первую тележку с партией на приёмку.
— С возвращением, ваше благородие, — сказал чиновник без насмешки, скорее с осторожным сочувствием, как говорят выписанному из лазарета. — Оно так-то спокойнее. Глядим по наружности, ставим клеймо, к вечеру по ведомости — и голова цела. — Он пододвинул Хабарову его клеймо, тёплое от чужой ладони. — Полковник нынче не в духе с утра, в заводоуправлении. Вы уж того. По порядку.
Хабаров взял клеймо. В другом кармане, у самого бедра, лежала тяжесть, которой по уставу там быть не полагалось.
Пробку ему вернул Лукич — нынче, четверть часа назад, у самой загородки приёмки. Подошёл, будто мимоходом, заложив большие пальцы за пояс, оглядел стойки с готовым, пожевал ус. Потом, не глядя на приёмщика, сунул ему в руку завёрнутое в ветошь железо.
— Держи, вашбродие. Твоё. — Прищурился, и от глаз привычно разбежались белые лучики. — Я её, матушку, ночью по калёному вывел. Обе стороны. Не за час, не думай: добрый наждак сыскал, всю ночь сидел. — Он сплюнул в опилки. — Цех под нарядом, людей я тебе дать не волен, тут хоть режь. А ночью я сам себе голова. Спытай. Поглядим ишшо, чья возьмёт.
И отошёл, прежде чем Хабаров успел поблагодарить, — будто отдал не услугу, а сдал работу, в которой не желал расписываться.
Теперь это железо лежало у него в кармане и грело сильнее клейма. Обе стороны, доведённые по калёному рукой, которой полвека хватало прищура вместо микрометра. Калибр, против которого ни наружность, ни клеймо, ни казённый обиход не находили слова. Простой, как удар: проходная входит свободно, непроходная останавливается у края. Не идёт первая — тесно, идёт вторая — широко; между ними — впору. Одинаково усталой руке и свежей, ночной смене и дневной.
И законный. Вот что Хабаров вертел в голове со вчерашнего вечера, и вот что грело пуще пробки. Браковать он был поставлен сам. Полковник запретил инструментальную, запретил опыты, велел вернуться на пост — но не мог же он запретить приёмщику браковать негодное, потому что в этом и состояла приёмка. А чем мерить негодное, в предписании не значилось.
Подкатили партию. Чиновник придвинул ведомость, обмакнул перо.