Вельяминов не предложил сесть. Помолчал, разглядывая Хабарова блёклыми водянистыми глазами без гнева — с тем терпеливым вниманием, с каким разглядывают сложную поломку, прежде чем решить, чинить или списать.
— Вчера, — сказал он наконец ровно, — третий отдел недодал по наряду сто шестьдесят винтовок. Полтораста с лишним. Сборка стояла, потому что приёмка заворачивала в брак годные коробки. Заворачивали — вы. — Он не спрашивал. Он клал факты на стол, по одному, ровно, как клал перья. — Я слушаю, подпоручик.
— Осмелюсь доложить. — Хабаров выложил на угол стола пробку, на чистое дерево, в стороне от бумаг. — Я браковал не годные, господин полковник. Я браковал негодные — те, чьё гнездо вышло за меру. Этой пробкой. Проходная сторона обязана войти, непроходная — остановиться у края. Не идёт первая — гнездо тесно; входит вторая — широко, деталь не сменна. Из сорока коробок такою оказывалась треть, иной раз больше. Я отставлял их в брак, как и поставлен. Сто шестьдесят винтовок, что недодал вчера завод, — это сто шестьдесят винтовок, которых в поле нельзя починить заменой. Я полагал важным это показать.
— Показать. — Вельяминов повторил слово без выражения, как накануне повторил «складно». Взял пробку двумя пальцами, повертел, положил обратно — не туда, откуда взял, а отодвинул на край, подальше от своих бумаг. — Вы полагали важным остановить выпуск винтовок в год, когда безоружных шлют на позиции подбирать ружьё за убитым, ради того, чтобы мне показать. Мне. Который тридцать лет на этой приёмке и про вашу пригонку знает поболе вашего.
— Я не остановил выпуск, господин полковник. Я отделил годное от негодного.
— Вы остановили выпуск. — Голос не дрогнул, но в нём прибавилось ровного нажима, как прибавляют пар, не повышая ноты. — То, что вы зовёте негодным, фронт зовёт винтовкой и стреляет из неё, и убивает ею врага, и благодарит Бога, что она есть. А вы её — влево, в кучу, потому что у вас в кармане железка, которой нет в наставлении. Вы понимаете, подпоручик, что вы делаете? Вы по собственному почину, на первой неделе службы, ввели на казённом заводе мерило, которого не утверждал никто, и им сорвали наряд. За такое, подпоручик, по головке не гладят. Самоуправство.
Хабаров молчал. Возразить было чем. Завод дал бы те же сто шестьдесят и сверх того, не уходи треть выработки в пригонку. Винтовка, что не чинится в поле, есть полвинтовки. Наставление по приёмке молчало о мере не оттого, что мера не нужна, а оттого, что её под военный наряд тихо отставили — мерить стали глазом. Ответы были железные, и ни один не годился, потому что говорил он не с глупцом и не с вором, а с человеком, который всем этим ответам противопоставлял одно: винтовку нужно дать сегодня, а не через ваши недели. И в этом человек был по-своему прав, и прав был искренне, и оттого был опаснее всякого казнокрада.
— Молчите. — Вельяминов чуть склонил голову. — Это уже разумнее давешнего. — Он выровнял ведомость по краю стола, потом подвинул чернильницу, ставя её точно посередине между собой и просителем, — мелкое, привычное движение рук, наводящих порядок там, где ему угрожали.
— Вы полагаете, подпоручик, я вашего разнобоя не вижу. — Голос пошёл тише, и впервые за весь разговор в гладкой его ровности прошла какая-то усталая нота, тут же подобранная и убранная. — Вижу. Тридцать лет на этой приёмке стою, про пригонку знаю не из ваших книжек. И сам молод был. И сам, бывало, по ночам чертил, как тут всё удержать на одной мере, чтоб ни одна деталь не гуляла.
Он помолчал, разглядывая ровный ряд перьев.
— Прошло. Знаете, отчего прошло? На японской войне, под Мукденом, я насмотрелся, что бывает, когда к ружью вовремя не подвезли да не пригнали. Придумано-то у нас всегда славно. Да покуда придумывали ладно, люди легли. Поспеть к сроку, подпоручик, дороже всякой вашей складности. Этому меня война выучила, а не контора. И я этой науки на ваш чертёж не променяю.
Он сложил руки на столе, одна на другую, ровно.
— Я не держу вас за дурного человека, подпоручик. Вы радеете, я вижу. Беда вся в том, что радение ваше дорого обходится делу. И потому скажу прямо, чтобы после не было меж нами недоумений.
— Сегодня вы вернётесь на пост и будете принимать по наружности, как повелось тут под наряд. Пробку эту, — он не взглянул на неё, лишь повёл подбородком, — спрячьте и забудьте. Если же завтра я снова увижу в ведомости ваш недобор, я отпишу по команде, в Главное артиллерийское управление, его превосходительству: что присланный приёмщик, не разобравшись в деле, самовольным мерилом срывает снабжение действующей армии винтовкой. — Он выдержал паузу, ровную, отмеренную. — Вы человек военный и понимаете, во что складывается такая бумага в военное время. И обернётся она вам, подпоручик, не выговором, а статьёй. И поедете вы с нею не в инструментальную — много дальше.