С контрольной кучи начал Лукич. Брал затвор, брал короб, какой ближе, пробовал вложить. Первый сел, да не дошёл до запирания — чужое гнездо тесно. Второй сел, но не запер начисто, повернулся на полхода и встал, и Лукич, кряхтя, взялся за надфиль; на доводку одного узла ушло две минуты с лишком, и генерал успел дважды глянуть на часы. Из десяти контрольных затворов, взятых вразброс, в чужие коробки без доводки легли и заперли начисто три. Семь садились — а запирали с натугой, с люфтом, иной не доходил вовсе; в поле такая даёт задержку, а задержка под огнём стоит жизни. Хабаров называл вслух, ровно, как на поверке: «Чисто. С люфтом. Не дошёл. Чисто. С натугой». Генерал слушал, и желчная складка у рта его делалась глубже — он это видел на каждом заводе, это и была недостача, разнобой, штучная пригонка, винтовка, годная лишь самой себе.
— Опытная, — сказал Хабаров.
Лукич взял из правой кучи первый попавшийся затвор, сунул в первую попавшуюся коробку. Лязг — заперло. Взял второй, и снова тот же короткий сытый щелчок. Третий, четвёртый. Хабаров не называл больше «сел» — он молчал, и за него говорил этот звук, десять раз подряд, без единого сбоя, без надфиля, без пригонки. Любой к любому. На все десять секундная стрелка отцовских часов не дошла до полного круга.
Генерал поднял голову. Впервые за утро в усталых глазах его что-то стронулось.
— Ещё раз. — Генерал не отвёл глаз от стола.
Смешали снова. Снова десять лязгов подряд. Генерал поглядел на Вельяминова, и Вельяминов выровнял несуществующую складку на безупречном рукаве.
Перед отстрелом контрольным вернули их номерные затворы; опытные оставили собранными вразброс. Стреляли с рубежа — по сто патронов на партию, контрольную и опытную вперемежку, чтоб не вышло поблажки.
Хабаров слушал. Мишеней за валом он почти не видел: всё ушло в слух, потому что на фронте его подвёл звук — захлебнувшийся, рваный стук «максима», и тот сбой он узнал бы теперь из тысячи. Контрольная сбоила так же. Девятнадцать задержек на сотне он поймал ухом раньше, чем стрелок успевал чертыхнуться и расшевелить узел рукой: где затвор не дослал, где не заперло начисто, где повело при подаче. Хабаров считал их про себя — он знал, чем эти секунды оборачиваются там, где за них платят головой.
Опытная молчала иначе. Сто выстрелов, десять винтовок, любой затвор в любой коробке — и ни единого отказа в том узле, ради которого всё затевалось. Звук шёл ровный, без той короткой заминки, какую ухо ждёт и не находит. Хабаров стоял у рубежа, порохом несло в лицо, и впервые с Галиции в нём отпустило то, что всю войну ждало сбоя.
К рубежу понемногу стянулся народ. Подходили из ближнего цеха — кто в обеденный час, кто бросив на минуту станок, — становились поодаль, не смея ближе при генерале, и глядели. Были тут и те мастеровые, что неделю назад, при браковке, ворчали на барина и его пробку громче прочих. Теперь они молчали. Нарядчик со сборки стоял впереди, со своими двумя, и по тому, как он, не замечая, мял в руках картуз, видно было, что считает он не задержки и не рубль, а что-то своё. Кто-то сзади негромко обронил: «Гляди ты. Любой к любому». Слова прошли по кучке людей тихо, как пароль. И никто не уходил.
— Сколько вы их собирали, подпоручик? — спросил генерал, не оборачиваясь от рубежа.
— Семь ночей, ваше превосходительство. Без снятия людей с наряда. Из двадцати заготовок десять годных.
— Из двадцати — десять. — Генерал помолчал, и желчь вернулась в его голос, теперь обращённая не на завод, на самую затею. — Стало быть, половина в стружку. И семь ночей на десяток. А мне завод должен давать тысячу в день. Вы мне показали красивое, подпоручик. Показали, что можно. А как это поставить на поток, чтоб не вдвое заготовок и не руками вашего деда, — этого вы мне не показали.
— Никак нет, ваше превосходительство. Не показал. — Хабаров не отвёл глаз. — Сегодня — что можно. Поток — другая работа, и куда больше этой.
Вельяминов шагнул вперёд, и в гладком голосе его не было торжества — только спокойная, законная правота человека, наконец дождавшегося своего.
— Вот об этом, ваше превосходительство, я и докладывал. Складно у подпоручика. Но завод не партии по ночам собирает — завод гонит вал. И покуда господин подпоручик доведёт своё до потока, ежели доведёт, — фронт без винтовки. Я тридцать лет на приёмке и затей таких видел довольно. Все красивы на десяти штуках.
Генерал поглядел на одного, на другого. На столе перед ним лежали две кучи затворов — одна разобрана и заперта десять раз кряду, другая так и осталась грудой негодного к чужому. Он взял из опытной кучи один затвор, повертел в пальцах, как давеча вертел нарядчик, и Хабарову показалось, что он взвешивает на нём то же, что и нарядчик, — что-то не казённое.