Цифра была хороша и была петлёй разом. Он это знал ещё с вечера среды, когда Лукич отдал ему бумагу назад почти бережно и сказал про петлю. Чего он не знал — это что цифру у него уже забрали.
— Вашбродие. — Сёмка вырос в дверях, без шапки, конопатый нос в саже. — Из управления. Велено вам сей же час.
— К полковнику?
— К самому. К начальнику завода.
Хабаров аккуратно сложил двадцать восемь годных коробок в лоток, отдельно от прочих, будто это ещё имело значение, кто из них где лежит. Краем глаза поймал Лукича: старик стоял у горна, щурился на свет сквозь какой-то зазор на просвет и в разговор не лез, но слушал. Поймал и молчуна — тот придвинул к себе доску, прикрыл локтем. Они уже всё понимали, эти двое. Понимали раньше, чем он сам успел додумать дорогу до заводоуправления.
Субботним утром управление было тише обычного: писарь в приёмной ещё не скрипел пером — приёмный час не начался. Хабаров вытер сапоги на пороге, на этот раз поймав себя сразу, и прикинул: три дня отбора и проверки вышли. Сегодня за первую цифру спросят.
На этот раз начальник завода ждал его за почти пустым столом. С присущей ему усталостью он положил на стол листок, который Хабаров узнал издали, не читая. Ровные упрямые столбики мелким карандашом. Доска молчуна, переписанная начисто чужой рукой.
— Подпоручик. — Генерал не поздоровался. — Полковник Вельяминов подал мне рапорт. Будьте любезны послушать.
Сбоку от стола, у стены, стоял Вельяминов. Прямой, чистый, с лицом человека, исполняющего тягостный долг. Он не злорадствовал — стоял ровно, по-строевому, глядя поверх голов.
Генерал читал ровно. Доношу, что по контрольной сотне, проверенной единой предельной мерой, выход годных коробок составляет двадцать восемь из ста; при распространении строгой приёмки на весь вал завод вместо тысячи в сутки сдаст округу около трёхсот. Дальше шло про известный некомплект на фронте и про долг доложить. Генерал положил листок.
— Всё верно изложено, подпоручик?
— Так точно, ваше превосходительство. Цифры верны.
— Цифры верны, — повторил генерал. — По вашей сотне выходит триста заместо тысячи. Из-за вашей меры.
— Из-за стали, ваше превосходительство. Мера только показала.
Вельяминов чуть шевельнулся у стены — не возразил — принял, как погоду. Он и не думал спорить с мерой. Он переложил цифру на стол выше и дал ей сказать самой.
— Сталь, — сказал генерал и поднял на него глаза — нисколько не сонные. — Подпоручик, вы у меня без малого месяц. Завод стоит третий век. Вы показали: если распространить строгую приёмку на весь вал, выпуск рухнет втрое. Под Холмом и Люблином отходят. Округ требует пополнения, маршевые роты грузят без счёта, и каждой роте — винтовки. Мне на той неделе пришла разнарядка: дать сверх плана. Сверх. А вы мне предлагаете треть плана. — Он не повысил голоса ни на ноту, и оттого слова ложились тяжелее крика. — Вы понимаете, что я с этой бумагой могу сделать только одно? Не дать распространить меру на весь вал. Оставить принимать, как принимали до вас. По старинке. Глазом да колодкой. И ваша мера ляжет в стол.
Вот оно. Петля затягивалась ровно, без рывка. Хабаров стоял и считал — не вёрсты, не пуды, ходы. Дробил западню на узлы. Поймал себя на том, что трёт переносицу, — и убрал руку: перед генералом, перед Вельяминовым у стены лишнего движения показывать нельзя. Отступить — мера в стол, всё впустую, и Вельяминов прав задним числом. Упереться — потребовать пустить весь вал по мере: по первой сотне выходит триста вместо тысячи, фронт без винтовок, и виноват тот, кто навёл меру. Между двумя ямами тропа, и на тропе уже не осталось места стоять.
— Ваше превосходительство. Дозвольте цифру с другой стороны.
Генерал молча ждал.
— Тысяча, что завод сдавал до меня, — заговорил Хабаров, и голос сам сел в короткий, сухой строй, каким он говорил под давлением, — это тысяча всяких винтовок. При ремонте и замене часть затворов потребует пригонки, а иная пара не пройдёт проверку запирания. Я видел доступные копии окружных рекламаций за полгода: сводка неполная, но отказы по запиранию и подаче там есть. Тех винтовок тоже не тысяча безусловно годных. Их меньше. Только недосчёт виден не здесь, на дворе, а там, в окопе, когда поздно.
— Сколько меньше? — быстро спросил генерал.
— Точно не скажу, ваше превосходительство. Полной сводки округ заводу не даёт, копии приходят разрозненно. Но это не ноль. Тысяча на бумаге и тысяча в строю — разные тысячи. Моя цифра честная, оттого и страшная. Их цифра красивая, оттого что недостача в ней спрятана.