Хабаров сложил руки на верстаке и постоял над разложенным. Молчун стоял рядом и тоже смотрел, и в кои-то веки им двоим не нужно было слов.
Он перебирал это спокойно и быстро. Закалку в неделю не поправить — второго Никифора за семь дней не поставишь, печь не переложишь, и сама печь не его. Но печь — половина дела. Вторая половина лежала тут, на верстаке, по кучкам: какую сталь в эту печь подают. Подавали что пришлёт ведомство да что подвезут подрядчики под голод, лот к лоту разное, принятое по наружности, на глаз приёмщика у весов. Дай печи ровный металл, одной плавки, известной, — и Никифоров глаз сразу станет вернее, потому что мерить ему придётся не лотерею, а одно и то же.
Пот тут был ни при чём. Триста вместо тысячи надорванными руками в тысячу не превратишь — он это решил ещё у горнов, в субботу. Дело было в другом слове, которому в цеху и названия пока не подобрали.
Так делают по снарядам.
Мысль пришла чужой памятью, ясная и не отсюда. Где-то там, не на его заводе и не по его ведомству, генерал-майор собрал под трёхдюймовую гранату сотни мелких заводиков, какие отродясь пушек не нюхали, — раздал им работу долями, под единый надзор, под одно мерило, и они дали потоком то, чего казённые заводы поодиночке дать не могли. Снаряды. Не винтовки. Ему до того дело чужое, тот генерал ему не начальник, и завод тут иной. Но корень был общий с тем, что Хабаров полмесяца пробивал руками на одном затворе: пока всякий мерит по-своему, выходит разнобой; сведи всех под одну меру — и можно множить, не теряя в каждой штуке. То, что он доказал на десяти затворах, было зерном того же дела, только маленьким, с верстак величиной. А дело это просило размаха в целый завод. И дальше завода.
И тут, над разложенным браком, ему впервые ясно легло то, что прежде он знал врозь: мера и организация — одно дело, взятое с двух концов. Единая мера затем и нужна, чтобы раздать работу многим рукам и печам, а потом собрать всё назад в одну винтовку — затвор от одной садки в коробку от другой. Сведи под меру — и множь хоть по всей державе. Завод не разучился; завод спешкой сорвали с общей меры. Вернуть эту меру — вот и вся его, Хабарова, премудрость.
Он коротко усмехнулся. Размах в целый завод. Подпоручик, у которого власти ровно на готовую коробку: браковать волен, а до огня, в котором она родилась, не достаёт.
У себя в сенях, перед тем как идти, он ещё раз тронул серую четвертушку в кармане — солдатское письмо Сошникова, что нагнало его на заводе. Слать поболе. На третьего человека ружья не достаёт. Что в одиночку этакой прорвы не одолеть, он понял ещё над письмом, в первый вечер. Нынче он знал и другое — с какого конца к ней подступаться: оттуда, где родится поток. От стали. От того, кто ставит заводу ровный металл.
Ровный металл возили подрядчики. И первый из них, кого следовало взять за горло мерой, сидел не в цеху и не в управлении — в собственной конторе на Посольской.
Контора Кузьмы Саввича Брюханова дышала не заводом, а лавкой: пахло чаем, воском, нагретым деревом и чем-то сытным с поставца. Сам Брюханов поднялся навстречу всем своим грузным телом, разводя руки, будто встречал родню после долгой разлуки.
— Ваше благородие! Подпоручик Хабаров, голубчик, наслышан, наслышан. — Круглое, чисто выбритое лицо расплылось в улыбке; маленькие глаза прошлись по нему цепко и сразу спрятались в радушие. — Да что ж в дверях. Прошка, чаю господину офицеру! С вареньицем, с балычком. Не побрезгуйте, чем бог послал.
— Благодарю. По делу я, Кузьма Саввич. Ненадолго.
— Дело за чаем слаще идёт, ваше благородие, дело чаю не помеха. — Он усадил, навис, придвинул блюдце, и тяжёлая часовая цепь на его жилете качнулась и легла поперёк живота золотой дугой. — Ну, сказывайте, чем Брюханов послужить может. Я ведь заводу первый друг, я для него душой болею. Война, голубчик. Все мы под Богом да под Отечеством ходим.
Хабаров отставил блюдце на полвершка — ровно настолько, чтобы оно перестало быть приглашением.
— Сталь, что вы ставите на завод. Прутковую, в задел. Она идёт разными плавками, и принимают её на глаз. Я смотрел брак за неделю. Где сталь от вашего последнего привоза — там после закалки разброс вдвое.
Радушие на лице Брюханова не дрогнуло, только глаза на миг стали внимательны.