Он помолчал, прошёлся к чемодану, поправил в нём что-то и заговорил, уже не глядя, тише.
— Скажу вам одно, а вы как хотите понимайте. Есть в управлении люди, и не из последних… — Он скользнул взглядом к двери, плотно ли затворена, и никого не назвал. — Полагают, что казна не должна кормить господ подрядчиков, как кормит. Что казённый завод сам себе хозяин, а не дойная корова для брюхановых. Покуда думают негромко. Но думают. И вы, выходит, не один такой. — Он обернулся. — Запомните. Пригодится.
— Запомню.
— А мера ваша… — Загряжский качнул головой на дверь, за которой остался невидимый завод. — Вам предписано надзирать за взаимозаменяемостью на валовой приёмке. Так? А взаимозаменяемость, подпоручик, начинается не на готовых деталях. Она начинается в той стали, из которой точат коробку и затвор. Кто это поймёт — тот ваше предписание прочтёт пошире, чем полковник Вельяминов его толкует. Вот и прочтите пошире. Только тихо и по бумаге, чтоб не подкопались. Шумом тут не возьмёшь.
От номеров Хабаров шёл пешком, через мост, не торопясь, и складывал сказанное в один ряд. Загряжский не дал ему ни приказа, ни помощи. Он дал прочесть собственное предписание иначе. Взаимозаменяемость начинается в стали. Нового договора Хабаров заключать не мог, подряд отменять — тем более. Но одну опытную партию можно было провести через общие весы отдельным лотом: до результата не смешивать с валом, пробный конец отметить при источнике, а оплату оставить по прежнему порядку. Не власть над поставкой — опытный акт в рамке того, что ему уже поручено. Бумагой, тихо, чтобы после всякий шаг можно было показать.
У Лукича в инструментальной он застал тишину предвечерья: свет из верхних стёкол лежал на верстаках голубовато и ровно, как любил старик для тонкой работы. Лукич сидел, пробовал на ноготь кромку какой-то детали и щурился на неё против света, и свет дробился в прищуре.
— Степан Лукич. Положим, дали бы тебе одну плавку. Одну, ровную, известную. И калили бы её по часам, не на глаз — жар держали ровно, выдержку мерили, пробу брали с каждой садки. Сошлась бы мера?
Лукич отложил деталь, пожевал губами.
— Одной плавкой, по часам… — Он прикинул что-то своё, давнее. — Сошлась бы, мил-друг. Сошлась бы честь по чести, как в мирное делали. Беда не в том, что мера не сходится. Беда, что металл всякий раз иной да жар всякий раз иной. Сведи их к одному — и сойдётся. — Он поднял белёсые глаза. — Только одну плавку тебе кто даст? Сталь шлют валом, какую бог послал.
— Не весь вал, — сказал Хабаров. — Одну опытную партию можно провести отдельно. А от неё прямо зависит порученная мне взаимозаменяемость.
Старик глянул остро и вдруг покивал, понимающе, по-стариковски.
— А-а. Вон ты куда. С другого конца зашёл. — Он снова взялся за деталь, попробовал на ноготь. — Гляди, мил-друг. Кузьма Саввич не Вельяминов. Тот тебя бумагой давит, прямо, в лоб. А этот улыбкою задавит да медком зальёт, и не заметишь, как увяз. Полковник честный враг. А подрядчик…
Он не договорил, сплюнул в опилки и взялся за работу.
Зыкова Хабаров отыскал назавтра, на заднем дворе, у весов, где принимали привозной металл.
Тимофей Зыков был из мелких — держал свою механическую да перекупал металл по округе, а большую часть сбывал на завод не сам, через Брюханова, потому что у Брюханова были связи, а у Зыкова одни руки да телега. Стоял он сейчас у весов хмурый, смотрел, как его полосу велели снять с платформы и сложить под навес, пропуская вперёд чужую подводу, и желваки у него ходили.
— Твоя сталь? — спросил Хабаров, кивнув на полосу.
— Была моя, покуда на весы не легла. — Зыков сплюнул. — Теперь Кузьма Саввич решает, когда ей идти и почём. Я плавку чистую беру, с уральского заводу, за неё плачу. А тут одну подводу нынче взвесят, другую до завтра придержат, третью без его артели с места не сдвинешь. Я ему полосу отдаю по-божески, а он заводу втридорога ставит; покуда через его весы, подводы да бумагу пройдёт, одна плавка по дням разойдётся. Барыш — ему. А коли срок сорвётся или к печи лот клочьями придёт, спрос — с моего клейма. Где тут расчёт?
Хабаров подошёл к полосе, взял конец, повертел в руках, глянул на излом, на клеймо. В голове уже складывался опыт.
— А если бы твою принимали отдельно. Одной плавкой, под пробу, под мою мету. Чтобы вес и дата каждой подводы шли одной строкой. Годилась бы она — и платили б за неё как за годную. Не годилась — назад, поставщику.
Зыков выпрямился. Хмурь с него не сошла, но в маленьких глазах стало быстро и расчётливо.
— Это как же отдельно? Это Саввича через голову?