Непроходная сторона не лезла. Он завёл её в гнездо образца, нажал, попробовал ещё — не шла, упиралась честно. Проходная пошла без задевания. Зазор сидел в вилке, в той самой, что на гуляющей стали уходил за предел всякий раз после горна. Сталь под счёт не повело.
Он отметил это сухо: один образец, одна садка, радоваться рано. Но отметил и другое. Впервые за месяц железо ответило ему не «может быть», а числом. Меру теперь задавали у самого огня, по времени, — на том конце, до которого приёмщику прежде и дела не было.
Четыре недели он разбирал чужой результат задним числом: принимал или браковал то, что уже вышло из горна, и цифра всякий раз была чужая — он её только записывал. Эту плавку он отмерил наперёд, прежде чем она легла на огонь. И сталь приняла его счёт.
За спиной скрипнула дверь. Никифор стоял на пороге — в приёмку он не входил никогда — горн свой не оставлял ни на развод, ни на обед, держался его, как привязанный. А сейчас оставил.
— Ну? — спросил старик. Голос у него был всё тот же, ржавый и нечастый.
Хабаров протянул ему образец и меру. Никифор взял, повертел, попробовал непроходную сам, своей рукой, не доверяя чужой. Пожевал губами. Потом вернул, и что-то в сухом старом лице сошлось — та внутренняя сверка, какой мастер удостоверяет чужую работу прежде своей похвалы.
— Села, — обронил он. — Под счёт села.
— Села, — согласился Хабаров.
Старик постоял ещё, словно прикидывал, договаривать ли. Договорил:
— Я цвет полвека глазом беру. И верно беру. А что по часам ровней ляжет… — Он не кончил, мотнул головой, будто отгоняя сказанное, и пошёл к двери, как уходят от лишнего слова. На пороге обернулся: — Одна она у тебя, плавка-то. Одной заводу мало.
— Знаю, Никифор. На одной не остановимся.
Старик хмыкнул в бороду — то ли согласился, то ли не поверил, — и ушёл к себе, к горну.
Хабаров остался над разложенной мерой. Одна садка села. Между нею и наказом генерала лежала вся дистанция, какую он мерил со вчерашнего: от пробного образца, что грелся под единственным верным глазом на заводе, — до тысячи в сутки. Чтобы дойти, одной садки было мало. Надо было, чтоб села сотня — и села при свидетелях, на отстреле, и легла цифрой, какую уже не переписать в чужую пользу.
Он собрал меру в полевую сумку и пошёл за плавкой.
Зыковской плавки достало на сотню заготовок коробок. Их нарубили из прутка особым заделом, провели обычной обработкой до готового гнезда и всё время держали в стороне от общего вороха. Хабаров пересчитал их дважды, прежде чем передать в закалку, — чтобы ни одна чужая полоса не затесалась и не смазала опыт.
Начал он с того, что едва не испортил всё разом.
По первой жадности заложил в горн полную садку — десяток разом, ради скорости, чтоб к вечеру управиться с сотней. Никифор глянул на это молча, но головой повёл, и Хабаров не послушал. Десяток взял цвет неровно: что с краю — перегрелось, что в середине — недобрало, жар по большой садке гулял, как ему вздумается. После охлаждения коробки пошли под меру — четыре гнезда из десяти увело крепко, за вилку. Хуже валового.
Он стоял над четырьмя бракованными коробками и чувствовал, как горячо краснеют уши. Ошибка была не стали — его. Жар держать по времени можно, пока садка мала и прогревается насквозь ровно; набьёшь горн до отказа ради скорости — и заданный режим разойдётся с тем, что на самом деле творится в железе.
— Велишь дальше так-то садить? — спросил Никифор, не подняв глаз от горна. Без насмешки спросил, ровно, но Хабаров расслышал в ровности этой всё, что старик мог бы сказать и не сказал.
— Не велю. По малой. Штуки по три, по четыре, чтоб насквозь брало.
— То-то. — Никифор пошевелил уголья. — Огонь спеху не любит. Сам же видел, огонь счёт любит, коли счёт не дурак.
Дальше калили по малой, и дело пошло. Не быстро — садка, проба, запись; садка, проба, запись, — но пошло верно. Никифор брал цвет глазом, как брал всегда, и почти всегда был прав; а рядом с его глазом шли часы, и от первого вишнёвого до клещей Хабаров считал секунды вслух, негромко, и держал выдержку одинаковой для всякой садки. К маслу несли одним ходом, погружали одинаково и следили, чтобы ванна не перегревалась; отпуск после закалки вели одним сроком. Где старик говорил «пора» чуть раньше, часы его придерживали; где стрелка торопила, старик качал головой, и слушались старика. Спорить им было не о чем. Они мерили одно, только с двух концов: один — даром, что за полвека не передашь, другой — числом, которому можно выучить и молодого.