— Серчает Аркадий Львович, — заметил Никифор ему в спину. — Ты к печам напрямик не лезь. Держись меры да счёта: против верной цифры ему сказать нечего.
— Не лезу, Никифор. Мне довольно того, что покажет партия.
Наутро он пришёл к доске первым, до развода. Коробки шестой плавки после отпуска за ночь остыли, и он, по очереди и своей рукой, проверял гнездо каждой коробки обеими сторонами калибра: проходная должна была войти, непроходная — не войти; только тогда молчун ставил против коробки мел, как ставил всегда. Шестой столбец встал к полудню: восемьдесят три. Тот же, что у самой первой, зыковской, в июле. Круг сошёлся: с чего начал на одной садке, к тому пришёл на шестой плавке, только это была уже не удача, а правило.
Молчун, не спросясь, подвёл под столбцами черту и вывел общий итог: из шести опытных плавок по строгой мере приняли без малого пятьсот коробок. Хабаров посмотрел на число и ничего не сказал; молчун тоже смолчал, только крепче сжал карандаш. В ведомостях валового пролёта стояли другие цифры. Из каждой контрольной сотни строгую меру по-прежнему проходили около тридцати коробок, и эта доля день за днём почти не менялась. Сёмка, проходя с коробками, задержался у доски, медленно пересчитал столбцы, шевельнул губами — шесть, и последний его, — и пошёл дальше, ничего не сказав, но шею держал прямее обычного, словно к тем столбцам имел теперь и свою долю. Имел.
Записка пришла на третий день, к вечеру, с заводским рассыльным: штабс-капитан Загряжский снова проездом в Туле, остановился в тех же номерах и просит подпоручика Хабарова зайти вечером, если тот свободен. Слог записки был сух и гладок, как всё у Загряжского, и в нижнем углу, без подписи, стояла приписка: «По делу, которое вы ведёте. Не по службе».
На этот раз чемоданы были закрыты и сдвинуты к стене, а на столе горела лампа и стояли два стакана остывшего чая. Загряжский поднялся навстречу и указал на стул, чего в июле не делал, — тогда говорил стоя, между двумя поездами. Сейчас он не торопился. Сел сам, отодвинул стакан и с минуту разглядывал Хабарова прямо, не мимо, словно сверял того, кого помнил, с тем, кто вошёл.
— Садитесь, подпоручик. Разговор не на ходу.
Хабаров сел.
— Я вашу субботнюю цифру помню, — начал Загряжский. — Триста заместо тысячи, и неделя вам была сроком. Помню и то, что вы мне тогда сказали: не неделя, мол, а ровная сталь и закалка по часам. — Он чуть склонил голову. — Так вот. Закалку-то вы, выходит, по часам повели.
— Веду. Шесть плавок прошло. Восемь десятков годных из ста держится.
— Восемь десятков, — повторил Загряжский негромко, будто сверял сумму со своей. — При валовых двадцати восьми.
— При двадцати восьми. Все восемьдесят три сошлись вслепую. И отстрел был, при свидетелях, под боевым: на выборке две задержки на сотню выстрелов, и те по капсюлю.
— Знаю-знаю, подпоручик. Копия отстрельного листа прошла по инспекторской линии вместе с вашей заявкой.
Загряжский встал, отошёл к окну. Он кружил — как кружил в июле, заходя издалека, никого не называя, — и в этом кружении и было то, ради чего он позвал.
— Я приложил ваш лист к очередной записке по своей инспекторской линии. Это не ваша бумага через голову начальства — мой служебный доклад. Полковник ваш отписал, что строгая приёмка уронит выпуск втрое; я отписал, что она нашла, где у завода течёт, и заткнула одну течь из ста. Разница, подпоручик, не в цифрах. В том, кто их прочтёт.
— И кто прочёл?
Вот этого Хабаров и ждал с той минуты, как сел, — куда штабс-капитан клонит и чьё имя держит за намёками. Загряжский к имени и вёл, и медлил у него — слово из тех, что раз произнесёшь, а назад уже не возьмёшь. Он оглянулся на дверь, плотно ли затворена, тем же коротким движением, что и в июле, и заговорил тише, будто стены номеров были тоньше, чем казались.
— Прочли там, где сводят не один Тульский завод, а все казённые разом. Где сидит человек, что видит снарядный голод по всей армии и подрядчикам цену в глаза говорит.
И тут имя сошло с него само, как сходит то, что долго держали:
— Маниковский.
Одно слово — и Хабаров на него замер. Весь сухой холодок штабс-капитана, и оглядка на дверь, и заходы издалека держались, выходит, на этой одной фамилии, и фамилию он берёг до последнего. Сказал — и опять покосился на дверь, словно слово могло выкатиться за порог.
— Генерал Маниковский нынче над всем артиллерийским снабжением, — добавил он, уже не таясь так, ровнее. — С весны, как погнали прежних за снарядный голод. И полагает он то же, что я вам в июле сказал обиняками: казна не дойная корова для брюхановых. Казённый завод должен сам ставить себе сталь, сам мерить, сам отвечать — а не покупать у подряда втридорога то, что подряд возит как ему сподручней, а завод потом калит как придётся.