Хабаров взял оба листа и ответил не вдруг. Ключ у него был — добытый дорого, единственный за всю осень. Только ключ был от размера. Образцовая мера сводила затвор к коробке, часть к части, — там, где металл выточен, где в допусках и долях ещё есть что ловить. А жесть под рогожей не точил никто: её гнули на глаз, как вёдра и бидоны. Никакой эталон не сыскал бы в ней допуска, которого нет от рождения.
Холодная половина головы свела итог быстро и безжалостно. Шестьсот тысяч против трёх с половиной миллионов. Эту разницу не закрыть ни удачной мыслью, ни новым приспособлением. Здесь требовались заводы, металл, рабочие и время — всё то, чего уже не хватало.
— Не присоветую, — сказал Хабаров вслух. На большее под этим усталым взглядом его не хватило.
Свешников другого и не ждал. Совет ему был без надобности — он приходил постоять рядом, чтоб не одному встречать то, чего не одолеть никому. Постоял ещё и ушёл.
Он вышел на двор. Не затем, чтобы что-то решить, — затем, что в конторе было тошно сидеть. Мимо, к весам, тянулись подводы. На ближней, в раскрытом коробе, тускло лежали они — голые жестяные цилиндры, кулак к кулаку, ни рукояти, ни строки клейма. Хабаров, не думая, как не думал никогда в такие минуты, взял один. Рука оценила металл раньше головы. Это был ещё не товар под его мету, а пустой корпус на пути к снаряжению. Лёгок — слишком лёгок: без начинки, а уж в пустом чуялась дешевизна. Жесть тонка, подаётся под большим пальцем, как бок у дрянного ведра. Шов шёл косо, гулял; в одном месте закатка не доставала, и край прощупывался заусенцем. Он повертел цилиндр, ловя на ощупь то, чего глазом не возьмёшь, — но тут и глаз был не нужен. Вещь говорила сама: гнули наспех, на коленке, не считая. Он положил жестянку назад.
У весовой, под дощатым навесом, шла приёмка по-новому: подводы подходили чередой, и на платформенные весы клали короба, и весовщик с гладкой книгой выкликал пуды, и грузный человек в хорьковой шубе стоял над всем этим, заложив большие пальцы за жилет, и перебирал на животе тяжёлую часовую цепь. Брюханов. Завидев Хабарова через двор, он не смутился ничуть — расплылся в улыбке, снял картуз, махнул рукой широко, радушно, будто звал к столу.
— Сергей Петрович! Голубчик! Воротились, кормилец! — И — громко, на весь двор, так, чтоб слышали возчики: — Вот кто нам гранату наладит, ребятушки! Для победы старается человек, для отечества! — И тут же, тише, своё, цепкое, поверх улыбки: — А мы тут без вас не сидели. Фронт-то горит, ждать не велит.
Хабаров стоял и считал подводы. Их было много, и за каждой вставала следующая, и всякая готовая граната, которую из этой жести соберут и снарядят, ляжет под чьё-то клеймо приёмки — а клеймо приёмки на заводе было его.
Октябрь перевалил за середину. Недели две между его возвращением и этим днём прошли серо и одинаково: бомбомётный вал, обещанный Свешниковым, пошёл — жесть повезли уже не на одни гранаты, на минные корпуса тоже, внавал. Одного брака он не сыскал бы и стоя над каждой штукой: порок запала сидел внутри. Явный наружный брак он откладывал; внешне целые снаряжённые партии, которые по действовавшему порядку велели пропускать наружным осмотром, клеймил через силу и помечал в журнале что мог. Журнал читал он один. А потом его вызвали — запиской, по всей форме. Форма эта была первым знаком, что дело нешуточно: по пустякам Вельяминов записок не слал — посылал унтера на словах.
В кабинете было прибрано до неуютства. Бумаги лежали на сукне стопками, выровненными по краю; папка с тесёмками — строго вдоль бювара. Полковник не поднял глаз, когда Хабаров стал у порога. Дочитал, сложил лист точно по сгибу и придвинул на середину стола.
— Извольте, подпоручик. С позиций.
Бумага была фронтовая, прошедшая много рук, с лиловым штемпелем. Команда бомбометателей доносила: из выданных ручных гранат добрая доля рвёт в руках, есть убитые и обожжённые свои; партию числят негодной, просят впредь таких не слать. Внизу был приписан номер партии. Номер Хабаров узнал. Это была одна из снаряжённых партий того же подрядного потока, который он в сентябре требовал остановить и принимать только разрушительной пробой, — а Вельяминов не пустил докладную дальше своего сукна.
— Узнаёте? — Полковник поднял на него блёклые глаза. — Ваша приёмка. Ваше клеймо на коробах. Восемьсот снаряжённых гранат, принято в исходе сентября, перед самым вашим отъездом. Покуда вы под Петроградом приглядывались к опытным образцам, партия ушла на фронт. И вот она вернулась. Вернее, вернулось известие о ней. Сама она осталась там — в руках, под рукавами, в лазаретных списках.