Явный наружный брак он откладывал: косой шов, разошедшуюся закатку, глухой на простук корпус. На короба внешне целых партий, которые округ предписал пропускать по наружному осмотру, ставил мету, а в журнал заносил всё, чего по наружности проверить было нельзя.
В дверь сарая сунулся артельный, Брюханова человек, в добром полушубке, румяный с мороза, и заговорил весело — как говорят с тем, от кого худого не ждут:
— Вашбродь, ты помечай побойчей, а? Состав к ночи подают, нам бы догрузить засветло. Кузьма Саввич серчать будут. — Он скользнул глазом по навалу, по мете на коробах и ничего в той мете не прочёл, кроме того, что дело идёт. — Ишь, наклеймил-то, гора целая. Спорое нынче дело, грех жаловаться. Война.
Хабаров не ответил. Корпус, у которого шов разошёлся на ноготь, отложил в явный брак. Следующая граната снаружи была цела; внутренний запал не проверить, не уничтожив её, — и на короб этой партии он поставил мету. Короб тут же уплыл к двери, в чьи-то ловкие руки, к платформам.
За дощатой стеной, во дворе, шла погрузка, и он, не глядя, слышал её всю: скрип полозьев, окрик старшего, глухой стук коробов о настил платформы. Подводы были Брюханова. Теперь они ходили мимо него свободно: артель оформили через округ, поставщика вписали, ряд пошёл — без его подписи. Он отступил в сторону, а воз и не заметил: катился себе дальше, на погрузку, — туда, где ждали, где затыкали голод чем попало, где брали в руку и не считали.
Был на дворе ещё угол, куда он идти не хотел и всё-таки пошёл. Дальняя, третья печь, у задней стены, — та, что генерал на исходе своей недели отписал ему по бумаге: брать сталь по мере и калить особым заделом, отдельно от вала. Сотня с малым коробок вызревала там под его рукой, от выбора стали до огня, — одно на всю осень дело, какое он держал от начала и до конца, не выпуская ни на единой садке. К нему он и свернул — к последнему, что ещё было целиком его.
Печь стояла мёртвая. Не присадок, не передых между садками — выстужена вхолодную, с выгребенным поддувалом, и тянуло от устья не жаром, а тем нежилым холодом остывшего железа, какого ни с чем не спутаешь. Угля у стены не было. И людей не было.
У соседнего горна возился один оставшийся — подгребал, да не его задел, а валовый. На вопрос, куда делись кочегары с третьей, тот отозвался не сразу и не разгибаясь:
— Свели, вашбродь. С утра ещё. Помощник велел — всех на вал, садка же горит, не до баловства. И уголь туда ж переписали. — Он мотнул головой в сторону валовых горнов, разом виновато и равнодушно. — Ты не серчай. Наше дело подневольное: велят на вал — идём на вал.
Баловство. Сотня ровных коробок, отбитых за полтора месяца тяжбы, числилась теперь баловством — оттого, что генеральская неделя вышла, генерал вернулся к иным заботам, а печь как была Свешникова, так и осталась его, Хабарова, — по бумаге, а уголь, и люди, и огонь — Свешникова, и тот волен снять их на вал, когда вздумается. Бумага была верная. Под бумагой не стало огня.
Он постоял у мёртвого устья. Начатый и брошенный порядок ломался хуже неначатого: подготовленный задел лежал без очереди, люди разошлись, одна операция больше не подхватывала следующую, и в ведомости снова открывалась пустая графа. Это он знал лучше всех на дворе — и не пошёл ни искать Свешникова, ни слать за углём. Власть его была и тут по счёту, не по огню. Считать он умел. Калить — нет.
Письмо в комитет он всё-таки дописал в тот же вечер как служебную техническую записку: приложил отстрельный лист, ведомость по коробкам и просьбу о поверенной мере. Наутро зарегистрировал исходящий пакет в заводской экспедиции по линии военной приёмки; заверенную копию отдельно направил Загряжскому по инспекторской линии. Записка шла официально, по двум служебным каналам, и исчезнуть под одним вельяминовским сукном уже не могла. Он знал, отдавая её в окошко экспедиции, что письмо дойдёт. Только от письма своего не ждал теперь ни облегчения, ни той скупой радости, какой прежде дорожил. Бросил пакет — камень в воду, зная глубину наперёд: дойдёт до дна и ляжет. Всколыхнёт ли что — не ему уже было ведать.
День ноябрьский короток. Он вышел с почты в раннюю синь и пошёл к себе, в Заречье, через мост, и снег под ногою не лопался, как лопался месяц назад ледок, а садился мягко, без звука, и оттого шаги выходили чужие, неслышные. Заводский гул тянулся за ним через снег. Впереди, в слободе, теплились редкие огни, и тянуло дымом из труб — кислым, банным, домашним.