Тут бы и порадоваться, да счёт уже клал рядом другую гирю. Свели — три: на одном верстаке, с простым упором и тем же затвором. Чтобы то же сошлось на десятках тысяч, без Дегтярёва у каждого станка, вся выделка должна была держать записанный ими порядок. Одно приспособление стену не валило. Но теперь их было трое на одну эту стену — и оттого она, не сдвинувшись ни на волос, словно стала ниже.
Под вечер, когда в мастерской прибавили огня и работа пошла к концу, Фёдоров отложил карандаш и чертёж и заговорил о другом — о том, что и в прошлый раз обронил напоследок, тише прочего, будто про себя. Винтовку эту, говорил он, чертя пальцем в воздухе, если облегчить да дать магазин ёмче, можно довести до оружия иного склада: среднего меж винтовкой, что бьёт по выстрелу, и пулемётом, что прикован к станку, — лёгкого, ручного, чтоб солдат носил его на плече и поливал очередью с рук. Говорил как о замысле далёком, к которому только подбирается; ни имени готового, ни железа у той мысли ещё не было.
Дегтярёв прикидывал в воздухе вес и хват: где ляжет ладонь, где придётся упор, как держать, чтоб очередь не уводило вверх и вразброс. «Тяжела выйдет, — обронил он. — А облегчишь — затрясёт. Тут середину искать». Фёдоров кивнул быстро, обрадованно — мастер договорил то, обо что он сам спотыкался. А Хабаров считал про себя — подачу, темп, отвод, отдачу, что рвёт механизм; и счёт его шёл заодно с их руками и чертежами.
А холодная половина головы вела меж тем свой счёт, какого он не сказал вслух и не скажет.
Оружие, которое солдат держит сам и носит на плече, до Митрофана уже не дойдёт. «Не ко времени» осталось звенеть, как звенело.
За окном стояла северная ночь, и где-то под той же ночью, за восемьсот вёрст, катился тульский вал. Всё, что ждало его в Туле, лежало, где лежало, и никуда не делось оттого, что он стоял здесь; он не выгадал ни ступени, ни поблажки.
Но сейчас он стоял не один. По одну руку конструктор чертил то, чего ещё нет; по другую доводчик пробовал на металле, как это держать; а между ними приёмщик щупал волос посадки и называл число. Дегтярёв снял с полотна одну из пробных коробок, повернул к свету, дунул, поглядел сквозь зазор и подал ему — молча. Хабаров взял, провёл пальцем по месту посадки. Под пальцем было ровно.
Глава 16
«Большой счет»
С утра в дальнем углу сборочной калили.
Из закалочной принесли малый переносной горн с ручными мехами — на четыре коробки за садку — и поставили под вытяжным колпаком у глухой стены, в стороне от сквозняка с залива. Дегтярёв сам разгрёб вокруг место. Лишняя тяга сбивала огонь, а неровный нагрев был тут первым врагом.
— Греть будем тихо, — сказал он. Не приказал — будто проговорил себе под нос. — Кто скоро калит, тот дважды калит.
Хабаров отщёлкнул крышку отцовских часов и положил их на чистую ветошь, циферблатом вверх. Рядом лёг раскрытый журнал, карандашный огрызок поперёк страницы.
Накануне они спорили как люди, которым важно одно. Фёдоров принёс сорок обработанных коробок одной выделки, ещё не калёных. Разделили их на две равные партии по двадцать; до огня каждую проверили обеими сторонами калибра — все лежали между пределами. Если после поведёт, станок и исходный размер будут ни при чём.
— Вот где всё ломается. — Фёдоров постучал карандашом по коробкам. — Я им поле допуска кладу на бумаге в сотую. А печь кладёт своё, и спорить с печью бумагой нельзя.
— С печью бумагой нельзя, — согласился Хабаров. — С печью можно только порядком.
Теперь они проверяли — можно ли.
Первую двадцатку пустили, как калили под наряд: тем же горном, пятью садками по четыре, но на глаз и без одной выдержки. Коробки клали одинаково, а вынимали по тому, как каждой брался цвет; одна уходила в масло раньше, другая позже. Дегтярёв повёл бровью, но смолчал — уговор был сперва записать обычный порядок таким, каков он есть.
После закалки все двадцать отпустили по одному режиму, дали окончательно остыть, обстучали окалину и понесли к калибру. Хабаров проверил каждую обеими сторонами пробки.
— Двенадцать. — Хабаров отодвинул годные. — Из двадцати — двенадцать. Прочие повело.
— Под наряд так и есть, — отозвался от горна Дегтярёв. — Остальные после руками тянем. А руки нынче где?
Вторую двадцатку вели иначе.
Тот же горн, те же пять садок по четыре, то же положение коробок. Во второй двадцатке закрепляли весь исправленный порядок: ровный нагрев всей садки, выдержку по времени и одинаковый ход в масло. Дегтярёв поднимал всю садку к ровной светлой вишне и держал, не давая ни одной выскочить вперёд. Хабаров считал по часам — не на глаз, не «вроде дошло»; от той секунды, как все четыре взялись одним цветом, он отсчитывал выдержку и говорил вслух: