— Пора.
Спускали в бак поодиночке, ровным ходом, тем же счётом на каждую. Что лёг цвет, что время, что ход в масло — Хабаров заносил в журнал. Карандаш скрипел. Дегтярёв глянул на эту писанину косо, но руку под неё подвёл — клал коробки в горн так, чтоб всякая садка повторяла прежнюю.
После закалки их отпустили по тому же режиму, окончательно остудили, обстучали и понесли к калибру.
Хабаров проверял обеими сторонами. Проходная входила, непроходная не шла — на первой, на второй, на третьей. Ряд рос. На девятнадцатой проходная не вошла; в двадцатую непроходная полезла на полволоса. Обе он отложил отдельно, не пряча.
— Восемнадцать из двадцати. Две не держат меру.
В сборочной было тихо, только у дальней стены вёл свою медленную работу десяток мастеровых. Фёдоров стоял над двумя рядами и не трогал их.
Хабаров перевёл число, как привык переводить, — на сотню. Под наряд, вслепую, выходило шесть десятков из ста; здесь, при том же горне и тех же садках, по записанному порядку — девять десятков. В Туле он уже подымал восемьдесят три из ста — медленно, через скандал, через мёртвую печь. А тут разница легла на полотно двумя рядами. Не новая сталь и не новый способ закалки — тот же старый заводской порядок, только закреплённый по операциям и проверенный калибром.
— На этих сорока новый порядок дал восемнадцать годных против двенадцати, — сказал он. — Не победа ещё. Но повторить стоит.
Дегтярёв вытер руки о фартук.
— По лекалу так и калили, — сказал он негромко. — На заводе, честь по чести, покуда я мальчишкой бегал. Мера, лекало, проба — всё стояло. Это нынче говорят, будто новина. А оно старое. Война пришла — наряд до небес, руки зелёные, печей мало, садку гонят с верхом, чтоб успеть. Тут и стали на глаз, врастопырку. Не выучку потеряли — время потеряли. А без времени выучка не держит.
Он сказал это и снова взялся за клещи, словно лишнего наговорил.
Фёдоров поднял от ряда коробок голову.
— Слышали, подпоручик? — спросил он. — Василий Алексеевич вам всю книгу в трёх словах сложил. Мы тут не новое заводим. Мы старое держим за горло, чтоб не выпустить.
Он взял одну из двух отложенных коробок, ту, что ушла на полволоса, повертел.
— Вот о чём на бумаге годами спорят. Теперь это можно показать не доводом, а числом.
Хабаров молчал. Теперь вся партия лежала в журнале целиком: деталь до огня, режим и калибр после. Открытия не было. Был порядок, который можно повторить.
Фёдоров положил коробку в общий ряд.
— Это надо показать. Не здесь. Словом я вас сюда уже привёз — теперь повезу сам.
— Куда?
— В Петроград. На Литейный.
Дегтярёв у горна не обернулся. Только сгрёб угли поплотнее, чтоб не тратили жар впустую.
— Я при сборке останусь, — сказал он в огонь. — В коридоры мне нечего. Там язык нужен, а у меня он не оттуда растёт.
— Метод и твой, Василий Алексеевич, — сказал Хабаров.
— Метод пущай едет, — Дегтярёв качнул головой. — Я при руках.
Хабаров собрал часы, закрыл журнал. Два ряда остались на полотне — двенадцать годных из первой двадцатки и восемнадцать из второй. С собой он взял журнал.
Литейный встретил серым светом и водой, схваченной у берега тонким льдом.
Главное артиллерийское управление сидело тяжело, в камне, и камень этот был холоднее уличного. По лестницам несли бумаги; на площадках сходились и расходились генеральские шинели. В Туле такая была одна, а здесь это были будни. Он шёл за Фёдоровым на полшага сзади, как положено подпоручику за полковником, и считал двери.
Его счёт здесь был не к месту. Он мерил мир в волос и в градус; тут мерили иначе, и он это почувствовал ещё в приёмной, по тому, как адъютант, не подняв глаз, сказал Фёдорову «доложу» — и доложил, и вышел, и сказал «просят», и всё это заняло ровно столько, сколько занимает у занятого человека.
Кабинет был просторен и пуст той пустотой, какая бывает у людей, не держащих на столе лишнего. На стене висела карта.
Хозяин кабинета стоял к ней лицом, когда они вошли, и обернулся не сразу. Генерал-лейтенант, крепко сложенный, с тяжёлой головой, густыми усами и крепким, в одну линию, лбом; глаза смотрели прямо и быстро, как смотрят на чертёж, отыскивая, где соврано. Он скользнул по Фёдорову, скользнул по Хабарову, и подпоручик понял, что его уже измерили и где-то положили — в какой-то свой ряд, по какому-то своему калибру.
— Владимир Григорьевич, — сказал генерал Фёдорову. — Это он?