Глава 17
«Третья печь»
В Тулу поезд пришёл затемно.
Хабаров сошёл на перрон, переждал, пока народ схлынет к воротам, и пошёл к заводу короткой дорогой — вдоль путей, мимо спящего города. За рекой темнел округ, снег под сапогами оседал глухо и без скрипа. Пар изо рта висел белым облаком и не рассеивался.
Можно было выспаться. Можно было поутру явиться к округу, отписаться по форме о поездке, как порядок велит. Бумага на груди этого порядка не отменяла и сама по себе не давала ни огня, ни людей. Но первый ход он делал сам: шёл сперва увидеть печь, которую предстояло требовать.
К закалочной он вышел в серый рассветный час, когда смена ещё не развелась по местам и в пролёте было пусто и звонко. Третья печь стояла у дальней стены — там же, где он оставил её мёртвой. Устье выгребено, поддувало холодное, и тянуло от него тем нежилым холодом остылого железа, какого ни с чем не спутаешь. С осени без работы.
Он подошёл, тронул ладонью кирпич устья. Кирпич выстудило до нутра — так стынет дом, из которого вынесли людей. Тогда он стоял тут так же и не мог ничего: считать умел, калить было нечем. Нынче в кармане лежала бумага, которой можно было потребовать контрольную топку.
Никифор сидел на корточках у соседнего, валового горна, грёб совком и узнал его спиной, не оборачиваясь.
— Воротился, барин. — Старик разогнулся, отёр ладонь о фартук, и в бороде что-то дрогнуло, близкое к улыбке. — А мы тут без тебя считали да помалкивали. Счёт идёт, не сбился. Сёмка держит.
— Держит?
— Куда денется. Часов твоих нет, так он по моему «пора» ведёт, на слух. Врёт меньше, чем иные по часам. — Никифор глянул на мёртвую третью, потом на Хабарова, и глаз у него был умный, всё наперёд знающий. — Ты не за тем ли воротился, чтоб её топить? По лицу вижу, за тем.
— За тем, Никифор.
— Углём чьим? Уголь Аркадия Львовича. И люди его. — Старик качнул бородой. — Цвет я тебе полвека глазом беру, это моё, этого у меня не отнять. А огонь под печью его. Так было.
— Так было, — сказал Хабаров и тронул на груди сложенную вдвое бумагу. — Нынче иначе.
Сёмка подошёл от сборки, конопатый, с обожжёнными по локоть руками, и стал чуть поодаль, не смея спросить. Хабаров достал из кармана часы — отцовские, с щербиной на крышке — и протянул ему.
— Держи. Твой счёт. Я их в столицу свозил, они и там не соврали.
Мальчишка взял осторожно, обеими руками, щёлкнул крышкой, послушал ход.
— Идут, — сказал он, и голос сорвался. — Часы не врут, Сергей Петрович. — И, спохватившись, что сказал лишнее, сунул их за пазуху, к телу, греть.
Подошёл и Лукич, лекальщик, вытирая руки ветошью, оглядел мёртвую третью, бумагу в руке у Хабарова.
— Задуешь, стало быть. — Он не спрашивал. — Дар при одном, а счёт при всяком, я тебе летом говорил. Вон и вышло по-моему: тебя в столицу возили, а счёт тут без тебя шёл, чужими руками, да верно. Печь воротишь — и совсем ладно станет.
— Ладно не станет, Лукич. Уголь чужой, и спрос за него теперь чужой.
— А ты как думал. Бесплатно нынче только хоронят.
А под будущим теплом стыли начёт и дознание: Маниковский сказал прямо — с бедой разбирайся сам. Печь делала другое: держала коробку в размере, чтобы чужой затвор сел и заперся без пригонки. Чтобы солдат в бою сменил отказавшую часть или магазин — с разбитой ли винтовки, из запаса ли — и остался при исправном оружии.
— За Аркадием Львовичем послать? — спросил Никифор, читая его. — Без него не задуешь. Печь его.
— Сам схожу.
К началу смены предписание провели через заводскую канцелярию. Начальник завода наложил короткую резолюцию: выделить третью печь, двоих кочегаров и уголь на контрольную партию; результаты занести в журнал и представить ему и в ГАУ. Только после этой строки Свешников получил право снять людей с вала.
Свешников пришёл сам, скоро, — видно, доложили, что приёмщик у мёртвой печи. Сухощавый, застёгнутый наглухо, он остановился на шаг дальше, чем встают для разговора.
— Воротились, подпоручик. — Взгляд его прошёл поверх плеча Хабарова, к печи, к Никифору. — Я так и думал: первым делом к ней.
— Доброе утро, Аркадий Львович.
— Доброе. — Он не спросил про столицу. Стоял ровно, с той тяжёлой убеждённостью, что хуже злобы, потому что в ней правда. — Печь холодная с осени. Уголь я с неё снял, кочегаров перевёл на вал. Вы это видели перед отъездом. С тех пор она дала заводу ровно то, что и должна дать мёртвая печь, — ничего. А вал дал тысячу. Так с чем вы воротились?
Хабаров достал бумагу, развернул и подал.
Свешников взял не сразу. Читал долго, дважды, держа лист на отлёте. Хабаров видел, как он дошёл до печати, до подписи под нею, и как на слове, которого со стороны было не разобрать, у него на скуле двинулась мышца.