Спустили в масло поодиночке, тем же счётом на каждую; после отпуска и окончательного охлаждения обстучали окалину, понесли к калибру. Первое гнездо Хабаров взял сам. Полгода печь стояла мёртвой — и весь её приговор сошёлся теперь в одном этом гнезде, под его рукой. Непроходную сторону он завёл первой: не пошла, стала на входе, как ей и положено. Перевернул на проходную. Сталь приняла калибр до упора, мягко и ровно, без той закуски в углу, какой повёрнутая в калке стенка выдаёт себя пальцу. Держала размер. Он выдохнул и взял второе. На второй то же. Восемь прошли чисто. Девятую покачал в вилке, нашёл полволоса, отложил отдельно. Десятую повело в углу, в брак.
— Восемь из десяти, и девятая на полволоса.
В счёте на сотню это было восемьдесят — чуть ниже летних восьмидесяти трёх. Но первая же малая садка после долгого простоя подтвердила тот же порядок величины без ручной вытяжки.
Он занёс число в печной журнал — графа за графой: цвет, выдержка, ход в масло, годных через калибр. Первая строка под казённой печатью вышла кривовата от холода в пальцах, зато поштучно верна. Прежде он считал для себя да для доски молчуна; теперь каждая строка шла наверх.
А над третьей трубой, впервые с осени, встал дым. Сёмка задрал голову; молчун вывел на доске новый столбец, Никифор отёр клещи. Восемь годных коробок лежали на полотне — тульские, войсковые. Печь дышала, счёт шёл по Сёмкину голосу.
К ночи, когда выгребали под вторую садку, рассыльный принёс из округа пакет. Хабаров вскрыл его у печи, при свете устья. Округ извещал приёмщика Хабарова, что предъявленное им предписание Главного артиллерийского управления принято к сведению по форме и в дело подшито; что касается оно режима термической обработки и до прочих дел приёмщика не относится; и что дознание о праве носить личную мету идёт установленным чередом, к коему помянутое полномочие отношения не имеет. Подписано по поручению. Сухо, гладко, не подкопаешься.
Вельяминов читать умел. Округ предписание не оспорил — подшил и отделил, как обводят камень в русле: вот ваша печь, подпоручик; вот ваша беда.
Под вечер Никифор, понизив голос, обронил, что Брюханова приказчик днём вертелся у валовых весов, выспрашивал, отчего с крайнего горна свели людей и по чьему слову, и записал себе на бумажку. Сам Кузьма Саввич в дело не лез, руки не казал. Но рука эта, Хабаров знал, доставала и до столицы, где бывала повыше генеральской. Дым над третьей трубой видели не только свои.
Вечером он дописал в печной журнал то, что велел вписать Свешников и что вписал бы и без него: третью печь пустить под малую садку, кочегаров двоих и уголь снять с валового горна по требованию приёмщика, числа такого-то. Поставил свою мету. Чернила в холодной конторе сохли медленно.
Запись была верная, и потому опасная: по ней любой прочтёт, что приёмщик Хабаров задержал часть ноябрьского вала ради контрольной партии. Улику он выписал сам, набело, под свою мету. Первый выстрел бумаги лёг рядом с начётом, под то же пресс-папье.
Он закрыл журнал. Сёмка сидел у остывающего устья, щёлкал крышкой отцовских часов и слушал ход. Счёт остался при нём. Хабаров пошёл со двора — через мост, в Заречье, спать.
В Заречье он добрёл за полночь. В оконце его половины было темно, а у Аграфены в красном углу припадала лампадка: не спала хозяйка или встала на скрип калитки.
Она вышла в сени, отирая руки о фартук, хоть работы на них в этот час и не было.
— Воротился, Сергей Петрович. С дороги-то дальней. — Голос её шёл ровно, без подъёма и спада, как повелось с осени; только тепло из него не ушло. — Я мигом печь распалю да соберу чего. На тебе лица нет, одна дорога.
— Не надо печи, Аграфена Тихоновна. Поздно. Сидите.
Осенью у этой же нетопленой печи она тоже вставала кормить его, а он не мог ни есть, ни глядеть ей в глаза. Теперь она послушалась, опустилась на лавку, огладила фартук на коленях. За её плечом, в красном углу, рядом с образами стоял прибранный серый листок — тот, прежний, где Митрофан ещё живой писал да радовался. Стоял там и теперь, прибранный к добру.
— Устроил, что хотел, в столице-то? — спросила она, чтоб не молчать, чтоб он с дороги отошёл.
— Устроил, Аграфена Тихоновна. Печь пустили, какую с лета держал. Дышит.