Мальчишка посветлел, зашевелил губами — считал по обыкновению разом вслух и про себя.
— Значит, дошли наши стёкла. И бьют. — Он выговорил это так, будто сам стоял у той пушки. — Часы не врут, а стёкла и подавно.
— А нас там поминают? — Сёмка кивнул на листок. — Кто свёл. Вас, поди.
— Никого, — сказал Хабаров. — Сводка казённая, имён в ней не пишут.
Мальчишка пожал плечом.
— Ну и пусть. Мы-то знаем, чьи стёкла. — Он помолчал, будто складывал в уме. — Пущай там свои строчки считают, а мы своё сочтём.
— А коли бьют — ещё запросят, — прибавил он, загибая пальцы, отставив лоток. — Стало, и работы прибудет. Это ничего, Сергей Петрович, что руки жжёт. Это хорошо.
— Прибудет. — Хабаров вернул лоток. — Печь держи ровно, не гони. Ступай.
Сёмка ушёл к своей печи так же ходко, как пришёл.
Под сводкой в папке лежала вторая бумага из округа, иного веса. Хабарову предписывалось к полудню быть в заводоуправлении: речь шла о представлении наверх по случаю успешной постановки прицельного дела на заводе. Постановки. Слово было гладкое, канцелярское. Им одним накрывали все январские недели его работы, будто дело уже было устроено, сведено и приготовлено для отчёта. Сводка и лист округа говорили об одном и том же, были написаны в один день разными руками — и Хабаров уже знал, какая бумага окажется весомее.
До полудня он пошёл на склад — поглядеть, из чего сводить следующую сотню.
Стекла в казённом складе оставалось на самом дне. Хабаров сам поднял крышку последнего ящика, разгрёб солому: два ряда кусков и третий неполный. Он перебрал верхний ряд, поднимая кусок за куском к свету из оконца: явная свиль, пузырь, муть — в отброс. Чистого с виду набралось едва на смену; сколько из него мастер пропустит дальше, ещё вопрос. Ладонь легла на дно ящика. Сотни из этого было не свести. И другого ящика за ним в казне не стояло: Йена отрезана второй год, а то казённое стекло, что ещё сыскалось бы, шло в столицу, на морское ведомство, на приборы; до Тулы очередь не доходила и в мирные годы. Стену эту он ощупал ещё осенью и знал в ней каждый камень.
Возы стояли тут же, через двор, у весовой будки, под брюхановским навесом. С них сгружали за его замок довоенные заготовки и снятые с приборов элементы — то самое стекло, какого у казны не было. У Брюханова оно лежало возами, ящик на ящике; где брал, какими путями вёз, на какой чёрный день копил — про то знал он один.
Сам вышел из-под навеса — неспешно, вперевалку — и не удивился, будто с утра знал, кто к нему сегодня будет.
— Сергею Петровичу! — Голос пошёл впереди хозяина. — С праздником тебя, голубчик. Слыхал, наверх представляют, за прицельное дело. — Он знал это прежде Хабарова: знал, зачем округ пишет наверх, и радовался наперёд, как радуются своему. — И меня, грешного, там помянули — стекло-то чьё. Заслужили оба. — Он повёл рукой на возы. — А у меня вон его, свежий привоз, кружным путём, за такие деньги, что и сказать грех. Да для победы ль жалеть.
Он повёл Хабарова вдоль возов, показывая товар лицом. Ящики были разномастные: на одних ещё проступали немецкие буквы, на других — старые складские номера; из щелей торчала солома, тянуло сухим холодом и чужой дорогой. Ящиков было десятка полтора, и ещё возы стояли гружёные, — против пустого казённого ящика, что он разгрёб час назад, тут лежало богатство.
— Да ты глянь, каково стёклышко. — Брюханов кивнул возчику, и тот подал Хабарову кусок из верхнего ящика. — Не смотри, что купец. Худого не держу.
Хабаров поднял стекло к серому небу, повернул в пальцах. На обёртке уцелел край старой немецкой бирки. Свили и пузырей не видно; переплёт сарая сквозь стекло стоял ровно, сколько ни поворачивай. Он завернул кусок обратно и положил поверх соломы отдельно — старик ещё должен был сказать своё. Явной дряни тут не было. В том и была вся горечь.
— На вид чистое, — признал он. И этого у Брюханова было не отнять.
— То-то! — Брюханов обрадовался, будто похвала была ему дороже платы, и прибавил проще, по-деловому: — Тебе ж работать, голубчик, а работать не из чего. У казны на донышке, я ведь знаю. А у меня — вози не хочу. Бери, сколь надо, я и считать не стану впритык. Бумагу округ подведёт, дело знакомое. Твоё — порядок поставить да принять, ты мастак.
Хабаров молчал. Пересчитывать было нечего: весь этот счёт он свёл ещё в январе, у платформенных весов, и счёт с тех пор лежал сведённый, как заклиненное перекрестие, — тронь, не сойдёт. Переменились только веса. Под Двинском сработало — значит, запросят ещё, и не десяток: одной батареей нужда не кончится. И обе перемены ложились в одну чашку, брюхановскую.