— Кто же спорит, — согласился Вельяминов без тени спора. — И под Двинском накрыли — доброе дело, честь и слава. Только усердие к делу не пришьёшь, подпоручик. Надзор пришьёшь, снабжение пришьёшь, а усердие к бумаге не пристаёт — оттого его там и нет. — Сказал он это ровно, как объясняют устройство простой вещи. — Если бы каждый тянул по-своему, ночами да наперекор, порядка бы не вышло. Порядок в том и есть, чтоб дело шло помимо ночей и помимо лиц.
— Мастер там один, — сказал Хабаров.
— При нём оставят двух из инструментальной; ещё одного сведущего мастера округ испросил из Петрограда. Журнал примет старший приёмщик; поверочная панорама останется у мастера, по описи — под ответственностью приёмки. Вы сами всё положили на запись, подпоручик. Тем лучше: дело не пропадёт с переменой лица. — Полковник произнёс это спокойно, как давно решённое и уже разнесённое по своим графам.
Хабаров молчал. Полковник не лгал и не злобствовал — он верил. С недобрым спорить можно; с искренним, что стоит на своём и по-своему прав, спорить не с чего. Но записать было в его власти. Приёмный журнал вёл он сам, своей рукой; туда шло, что принято, чьей выверкой сведено, каким боем. Пусть представление гладко — в журнале ляжет, как было.
— Занесу в приёмный журнал, чьей выверкой панорамы сведены к бою, по числам. Для порядка.
— Занесите, отчего ж, — Вельяминов не возразил, даже склонил голову с лёгкой приязнью. — Журнал — дело нужное, техническое. Он при заводе и останется. А наверх идёт представление. — Он повёл ладонью над ровными стопками, будто показывая, где что лежит и куда движется. — Всякой бумаге своё место, подпоручик. Ваша — при станке, наша — выше.
— Постановка станет без стекла, — сказал Хабаров. — Казённого нет. Есть подрядное, брюхановское. Сорвёт привоз — станет и постановка. А спросят с приёмщика.
— Оттого подряд и отмечен, — полковник был доволен, что подпоручик наконец понял верно. — Господин Брюханов поставит потребное, округ доглядит, всё по форме. А вам останется дело знакомое, техническое. Тем и хорошо.
Вот и сомкнулось. Округ держал запись, оборот — стекло, а приёмщику оставалось знакомое, техническое: руки без бумаги и без сырья. Обе половины головы впервые не спорили: вывод вышел короткий.
«Дело должно держаться не на одном лице».
Не на лице. Хабаров услышал в этих словах больше, чем полковник, быть может, вложил, — а может, ровно столько. Дело поставлено, а значит, лицо можно сменить. Упрямый приёмщик, что держит своё «нет» да считает чужие недовесы, тут уже не то что не нужен — помеха ровной форме. Вот теперь слух про перевод и нашёл, чего ему недоставало: не лицо, не число — основание. Оно лежало на столе, приятной бумагой про успех.
Оставался Питер. Осенью генерал с Литейного поднял его расчёт до казённого дела; ему Хабаров и писал — коротко, по существу. Письмо ушло и молчало. Далёкая подпись весила там, где до неё доставали, а до этого натопленного заводоуправления не доставала; здесь весил близкий росчерк. И всё же ввечеру он сядет и напишет снова: бросить писать значило согласиться, что счёт закрыт.
— Осенние бумаги ваши, — Вельяминов свёл представление к прочим бумагам, — покуда наверху не разобраны. Начёт, дознание о мете. Пока висят, оно, знаете, и к переводу располагает. Дело-то теперь и без вас пойдёт. — Сказал буднично, ровняя стопку. Грозить он не думал; он излагал порядок вещей.
Начёт в три тысячи с лишком ему не покрыть и в год; дознание о праве носить личную мету висело с осени. Порознь — досада и петля на бумаге. А сейчас они легли встык с приятным представлением про успех, и все листы на этом столе потянули в одну сторону: прочь его отсюда, и чем дальше, тем лучше для порядка.
Полковник подровнял листы, вложил представление в папку с коленкоровыми тесёмками и стал завязывать — неспешно, двойным узлом, как затягивают то, что сделано и убрано с рук. За семьсот вёрст под Двинском выверенная ими панорама позволяла орудию за гребнем держать заданное направление и не сходила ни на волос. А здесь то же дело уже было сведено в представление, уложено в папку и готово уйти наверх без него. Второй оборот узла лёг ровно и затянулся.
Глава 22
«Надежный»
Письмо пришло той же почтой, что и мёрзлые папки с округа. Серый конверт, штемпель смазан, адрес выведен по буквам, каждая отдельно, будто гвоздь вбивали: подпоручику Хабарову, на оружейный завод, в Тулу.
Хабаров отложил наряды, сдвинул папку локтем и вскрыл конверт ножом для бумаги. Четвертушка серого листа была исписана ровной, чужой рукой. Писал не сам. Водил пером ротный писарь или фельдшер, а Сошников диктовал, и сквозь гладкую писарскую строку пробивался его глуховатый окающий говор, не до конца сглаженный.