«Вашбродие господин подпоручик. Кланяюсь вам низко. Доношу, что жив покуда, того и вам от Бога желаю. Винтовок нам нынче подослали, спасибо, кто там похлопотал, теперь молодые не с голыми руками стоят. А пишу вам не про то. Помните, вы тогда про перекос углядели, чего никто из наших не видал. Так она у меня опять косит, вашбродие. Голубушку мне дали новую заместо той, что в болотах осталась, машина добрая, я её обиходил и чищу. Да лента к ней всё та же — холщовая, сырая, старая. На той неделе под огнём захлебнулась она у меня на сотом гнезде, я перекос-то отбил, а покуда отбивал, немец подобрался ближе, и двоих у соседей стуркнуло. Не машина тому виной. Лента её душит. А сказать про то некому. Вы там при заводе человек, вы враз тогда углядели. Может, и теперь чего надумаете. А за Прошку я всё молюсь. Остаюсь Игнат Сошников».
Хабаров дочитал и не сразу опустил четвертушку.
Сотое гнездо. Двести пятьдесят на ленту, в двух десятках поведённых, — он помнил ту ленту наизусть, пропускал её сквозь ладонь под Львовом, гнездо за гнездом, и на каждом десятом палец притормаживал сам. Прошло лето, прошла осень. Отступление кончилось, фронт стал, Сошникову дали новую машину и старую беду. Как лента душила, так и душит. И двоих положило, пока он отбивал перекос. За сухими писарскими словами стояло ясно: замок поймал патрон косо; пока Сошников выбивал перекос, немец не ждал.
Он перечёл эту строку дважды. Полгода назад Сошников писал ему про винтовки, которых нет, — тогда беда ушла от ленты к пустым рукам. Теперь вернулась к ленте. Имя у беды на фронте менялось, а счёт оставался: чего заводы не успели в срок, то на германской стороне доводили до числа убитых. Он этот счёт вёл с самого начала, и всё это время итог был больше того, что он мог покрыть. Теперь впервые одну его долю можно было свести в пределах именованной партии: у Хабарова были и право задержать её, и средство проверить.
Прошлым летом он такого письма ждал и боялся. Тогда, в первые дни на заводе, он хотел написать унтеру первым — «потерпи, Игнат, налажу» — и не написал: налаживать было нечем, а врать человеку, что поверил ему как никто, он не стал. Право обещать надо было сперва заработать. Он его зарабатывал не один месяц: лекалом, допуском, приёмкой, предписанием из Петрограда, что дало ему проверить заводскую партию мерой. И вот теперь на серой четвертушке лежала та самая просьба, на которую было чем ответить.
Одной ленты Сошникову он не пошлёт. До той сопревшей ленты под немецким гребнем рука его не достанет — не достанет и до сотни таких. Но до ближайшего заводского наряда достанет: проверить именованную партию целиком и оставить порядок в журнале.
Ленту на заводе выделывали в мастерской за инструментальной. Пахло не маслом и окалиной, а прелой холстиной и клеем. Пустую полосу здесь вели по оснастке, ставили латунные поперечины и схватывали вводный конец наконечником; за соседним столом готовые ленты снаряжали патронами и сворачивали в круги. Сыростью тянуло уже от нераспущенных кип. Мастер лентной мастерской, пожилой, кряжистый, встретил подпоручика без охоты.
— Гнездо в гнездо бьём, ваше благородие, — сказал он, не отрываясь от работы. — Как заведено, с самого девятьсот десятого. По казённому образцу. Лента идёт валом, наряд большой, тут не до баловства.
Петербургское предписание к ленте не относилось. Хабаров подал начальнику приёмки короткий рапорт: просил выделить именованную контрольную партию ближайшего наряда и две обычные ленты для сравнения. К полудню лист вернулся с резолюцией Вельяминова: опыт разрешить под ответственность приёмки; оснастку, людей и время выделить распоряжением заводоуправления; партию до заключения не сдавать. Только после этого Хабаров разложил на столе образцы.
Хабаров не стал спорить словом. Он взял со стола готовый круг, распустил конец и пустил ленту сквозь ладонь. Ладонь поймала слабину. Холст был сыроват. Гнёзда сидели вразнобой: где туже, где с люфтом, в который патрон входил с едва слышным стуком. Он проверил третье гнездо, десятое, сороковое мерной оправкой. Разброс повторялся по всей длине: и посадка, и шаг уходили от образца.
Всё это он видел ещё под Львовом, на опушке, сидя на земле рядом с Сошниковым: сырой холст тянулся, гнёзда расходились, патрон гулял и вставал косо. Тогда у него не было ни завода, ни оснастки, ни права вмешаться. Теперь были контрольная партия, заводские руки и право задержать её до заключения. Большего бумага не давала. Но и этого хватало, чтобы проверить весь порядок выделки, а не чинить одну ленту.