Первый день ушёл на оснастку. На второй вдоль стены висела раскатанная холстина, а на столах лежали пробные полосы с бумажными номерами кип. У каждой полосы мастер оставлял три промера — у начала, у сотого гнезда и перед концом, чтобы натяг не уползал по длине. Ещё утром он спорил о выработке; к вечеру уже сам откладывал всё, что не проходило оправку, и требовал следующую полосу.
К исходу третьего дня была готова первая малая партия пустых лент: холст досушен и проклеен одинаково, поперечины приняты по образцу, наконечники — по оправке, натяг проверен по длине. Хабаров взял одну ленту со стола, пропустил через ладонь всю, от конца до конца, как под колесом тогда перебирал сопревшую. Гнёзда сидели в шаг, палец нигде не притормаживал. Двести пятьдесят, и ни одного, что «поехало». На ощупь выходило верно. Ладонь, однако, не приёмка; проверить предстояло и сыростью, и боем.
Две обычные пустые ленты и две исправленные уложили между мокрыми рогожами на одинаковый срок, потом вынесли под навес на ночной мороз. Утром дали холсту отойти ровно настолько, чтобы он снова гнулся, и прошли гнёзда мерной оправкой. В обычных шаг поплыл в нескольких местах; исправленные удержали меру от конца до конца. Мастер промерил их вместе с Хабаровым и расписался в журнале. Только после повторной приёмки контрольные ленты снарядили патронами.
На заводском стрельбище «максим» стоял на станке, кожух налит водой, лента заправлена — одна из тех, что прошли влажную выдержку: холст проклеен, поперечины в размер, шаг ровный по всей длине. За рукоятки сел приёмщик, пожилой пулемётчик из отставных унтеров. Он завёл конец не спеша, огладил ленту, прощупал первые гнёзда пальцем.
— На службе у меня такая лента задержку за задержкой давала, ваше благородие, — сказал он, не оборачиваясь. — Сопреет, гнездо поедет — патрон сядет косо, и стой под огнём, выбивай перекос. Пока выбьешь — тебя и накрыли. — Он приладил приёмник, тронул рукоятку. — Она у меня справная. А лента подводит.
Она. Хабаров услышал в этом слове то же, что тогда на опушке. У пулемётчика машина была живой, как у Сошникова.
Мишеней он не смотрел. Он смотрел, как лента идёт в приёмник справа, гнездо за гнездом, как замок выхватывает из гнезда патрон и уводит его вниз, к стволу. Пулемётчик дал первую очередь, короткую, пристрелочную. Лента пошла.
— Считай вслух, — велел он.
— Полста… сотня… — Приёмщик давал короткие очереди и вёл счёт между ними. Лента шла ровно, не тянула, не садилась.
На сотом гнезде — там, где под гребнем захлебнулась у Сошникова, — Хабаров поймал себя, что не дышит. Сотое прошло приёмник ровно, замок взял патрон без перекоса. Прошло полтораста. Две сотни. Две с половиной. Лента вышла вся, до последнего гнезда, и «максим» смолк оттого лишь, что кончились патроны.
Пар шёл с кожуха. Приёмщик снял руки с рукояток, оглядел пустую ленту от конца до конца, будто искал подвох.
— Ни одной, — сказал он и сам будто не поверил. — Ни одной задержки, ваше благородие. Чисто вся прошла. Я на такой сроду чистой не стрелял.
Одна чистая лента ещё ничего не значила. Могла машина взять ладно, мог патрон лечь удачно, — случай он в расчёт не пускал. Он велел заправить вторую из пары, что ночевала между мокрыми рогожами, потом две сухие из той же партии. Приёмщик стрелял, Хабаров считал гнёзда глазом; последнюю взяли из короба наугад, со дна. Все четыре вышли до конца без задержки. Одна могла оказаться случаем; четыре подряд, две после влажной выдержки, давали основание принять эту партию.
Двести пятьдесят гнёзд — и ни одного поведённого. Под Львовом он мог только найти брак в готовой ленте. Теперь мог не пропустить его в партию. Он постоял у смолкшей машины дольше, чем было нужно. Завод за эти месяцы отучил его радоваться первой удаче и верить числу, пока оно не повторилось. Теперь основание для заключения было.
Он не окликнул никого, не послал за начальством с докладом. Стоял у пулемёта и держал в руках отстрелянную ленту, лёгкую, пустую, пахнущую порохом и разогретой латунью. Под тем же небом Сошников чистил свою голубушку и не знал ещё, что лента к ней идёт иная. Скоро узнает.
По акту четырёх проб заводоуправление разрешило применить записанный порядок к первой расширенной партии ближайшего наряда. У рабочих мест оставили лекала и образцы; номера кип и результаты промера шли в журнал. Первые короба, принятые по этому порядку, пошли на укладку. Ввечеру Хабаров сел и написал Сошникову — коротко, как умел, по существу. Не «потерпи, налажу», как поначалу не выходило, а «первую партию приняли». Гнездо в гнездо, холст высушен и проклеен одинаково; после влажной выдержки мера осталась, четыре ленты прошли чисто. Такая должна держать. Береги себя, Игнат. За Прошку — и я помню.