По дороге домой Зак признался:
— Я рад, что ты будешь танцевать со мной. Оказывается, мне трудно смотреть, как ты танцуешь с другим.
— Ты ревнуешь?
— Нет! Хотя да… Наверное… Не знаю… Просто твое тело дарит мне какое-то особое ощущение… Что все возможно и нет никаких ограничений. Что я лучший.
— Ты и так лучший. Ты лучший для меня.
— Скажи мне.
— Я уже сказала — ты лучший!
— Нет, не это, — Зак вопросительно посмотрел на меня.
— Сказать что?… — не поняла я.
— Ничего, забудь, — вздохнув, сказал Зак.
— Зак, не говори загадками!
— Хорошо, не буду. Мы, кстати приехали, — он вышел из машины.
Я хотела выпытать, чего он от меня ждал, но внезапная догадка пригвоздила меня к дорожке. Зак уже дважды признавался мне в любви, но я не сказала ему этих слов ни разу… И я не могла их произнести. Мне всегда было трудно их говорить. Наверное, потому что эти слова делали меня уязвимой. Наверное, я всегда боялась признаться себе самой в этих чувствах.
Что за дурацкий характер — ругала я сама себя, но изменить его не могла. Я могла начать отношения, быть моногамной и хранить верность, могла даже делить с парнем постель, но все еще не признаваться себе, что люблю. Словно этими словами закрывала последнюю дверь к отступлению.
И вот теперь я не могла Заку сказать этих слов. Мне не позволяла совесть — эта тираничная часть меня. Она все твердила про Тёму. Про то, что времени прошло так мало, что нельзя так быстро забыть такого близкого человека и так быстро сказать такие важные слова другому. Даже если этот другой — мечта всей твоей жизни.
— Кэти, ты идешь? Чего застыла? На улице холодно. Пойдем, — и он взял своей горячей рукой мою руку. В его глазах читалась легкая грусть.
Мы зашли в дом в молчании. В молчании поднялись в комнату. Зак все еще держал мою руку в своей, но не сказал ни слова. В молчании мы по очереди приняли душ и в молчании залезли под одеяло.
Зак лежал на спине, молча глядя в потолок. Я легла ему на грудь, мои волосы рассыпались солнышком вокруг. Зак погладил их и наконец заговорил.
— Мне нравится гладить твои волосы… Они непослушные, но такие мягкие и нежные. Такие волнистые и упругие. Такие живые. Такие… — и он замолчал.
Я молчала, не зная, что сказать.
— Мне приятно держать тебя в своих объятьях. Я чувствую власть и силу.
Я молчала, проводя рукой по его груди, по красивым рельефным мышцам, по красивому подтянутому животу. По его коже пробежали мурашки.
— Посмотри на меня, Кэти.
— Ты так произносишь мое имя… Никто не произносил его так… — я осеклась, вспомнив, как сама всегда произносила его имя.
— Как?
— Вкусно, — прошептала я, улыбаясь в темноте.
— Потому что ты сама вкусная, — он видимо тоже улыбался.
— Что ты хотел сказать?
— Ничего. Я хотел посмотреть в твои глаза.
Лунный свет ворвался в комнату, отражаясь в глазах Зака. Они выражали столько… всего! В них была и грусть, и нежность, и забота, и тревога, и была… любовь! Да, я ее видела, и она заполняла мое сердце, словно вода заполняет пустой сосуд.
— Я боюсь, — прошептала я.
— Боишься чего?
— Что ты ненастоящий. Ты только пожалуйста не обижайся на меня… Просто ты такой хороший. Слишком хороший, чтобы это могло быть правдой. Пойми, видеть тебя на расстоянии и представлять, что ты идеал — это одно. Но быть с тобой рядом и понимать, что ты такой и есть — это совсем другое.
— Ты смешная, — ухмыльнулся Зак. — И какая-то неземная. Твоя логика непостижима. И порой мне жутковато, что на моей груди лежит моя фанатка, которая может во сне сделать со мной кучу фото и отправить их в любой из журналов.
— Эфрон, ты дурак! — возмутилась я, отнимая голову от его груди. — Ты вообще понимаешь, какую чушь несешь и что обижаешь меня!
Все тело Зака сотрясали судороги. Он пытался сдержать смех, но не мог.