Такой обожествленный Калигула взирал на свой народ в храмах и общественных зданиях, возвышался над головами сенаторов, так что при входе каждый сначала видел своего императора, обозревал сакральную улицу от Римского храма до арки Августа. Статуи поменьше и поскромнее, изготовленные в Сирии, достались отдаленным кварталам города, охраняли вход на ипподром, украшали термы. Изображения предшественников постепенно исчезли, и только Октавиан остался стоять в местах, связанных с его памятью, — перед форумом Августа, его мавзолеем и прежним домом.
Калигула любил повторять:
— Тому, кто не хранит Августа в своем сердце, фигуры из бронзы или камня не помогут.
Эмилий Лепид наблюдал за развитием событий с чувством удовлетворения.
— Твой брат уничтожает себя собственными руками, — сказал он Агриппине, навестив ее. — Он озадачил народ своей богоподобностью, но римляне скоро пресытятся этим самолюбованием. Отвратительнее всех ведет себя, как всегда, сенат. Почти каждый день там разворачиваются дебаты, какие титулы ему еще можно присвоить и какие почести воздать. Между тем — я знаю из надежных источников — казна вот-вот опустеет, и Калигуле придется думать как ее пополнить. Императора, который увеличивает налоги, народ будет любить меньше, даже если он велит установить свои изображения перед каждым публичным домом. В следующем году, уже через два месяца, в силу вступят новые указы, и мы заметно продвинемся к своей цели.
— Ты очень осторожен, — сказала Агриппина, — но прежде чем эти меры осуществятся, пройдет немало времени. Я думаю, что мы не можем больше ждать.
Лепид погладил ее руку.
— Полгода, любимая. Через полгода многое изменится. Нельзя рисковать успехом из-за нетерпения.
Вошел слуга.
— Извини, госпожа, но посыльный императора желает говорить с Эмилием Лепид ом.
— Пусть войдет!
Посыльный, согнувшись в глубоком поклоне, сообщил:
— Император хочет немедленно видеть тебя, патриций. На улице уже ждут носилки.
Лепид испугался, но старался не подавать виду. С тех пор как заговор шел полным ходом, он не мог так же свободно и беззаботно, как раньше, являться перед Калигулой. Внутри поселился страх того, что холодные неподвижные глаза заглянут ему в душу и обнаружат там предательство. Лепид осознавал невозможность этого, знал, что за маской божественности Калигулы скрывался коварный, жестокий человек, полный подозрительности и недоверия, который не мог спать по ночам, панически боялся грозы и из скуки совершал странные вещи, — все это он знал, но магический блеск императорской власти и жалкому существу дарил неземное свечение, наделял несуществующими качествами, приподнимая над другими.
— Здравствуй, Лепид! — Калигула пребывал в добром расположении духа. — Я хорошо поспал сегодня после обеда и готов превратить ночь в день. Как в старые времена, Лепид! Чего мы только тогда не устраивали!
Лепид, стараясь избегать взгляда Калигулы, изобразил восторг.
— Отличная идея, мой император. Мы могли бы освежить воспоминания и снова начать оттуда, где когда-то начали, — в публичном доме у цирка Максимуса.
— Ты тогда порекомендовал хорошее вино, которое там подают.
— И отличных девушек…
Калигула удивленно покачал головой.
— Будто у меня в этом есть необходимость — бог в публичном доме!
«Бог, — подумал переполненный ненавистью Лепид. — Скоро увидишь, какой ты на самом деле смертный, мой божественный Сапожок».
Он почтительно улыбнулся.
— Бог спускается к людям, переодетый, неузнаваемый… Пусть они ощущают дрожь, когда он приближается. Сколько смертных женщин осчастливил Юпитер в разных проявлениях: как бык, лебедь, сатир, золотой дождь и в образе человека…
Калигула направил взгляд неподвижных глаз на друга.
— Нет необходимости знакомить меня с греческой мифологией. Я знаю ее так же хорошо, как ты.
Лепид многословно извинился, и они тронулись в путь.
Публичный дом нисколько не изменился, вино по-прежнему оставалось отличным, девушки — красавицами, но одной из них не хватало.
— Где Пираллия? — нетерпеливо спросил Калигула.
— Она свободная и приходит сюда, когда захочет. Послать за ней?
— Нет, — ответил Калигула. — Впрочем, передай, что император ожидает ее на Палатине.
На лице хозяина появилось недоумение:
— Император? Господа, вероятно, шутят.
Лепид подмигнул Калигуле.
— Ни в коем случае. Мы друзья императора и говорим то, что он нам приказал.