Таким образом, Калигула придумал довольно подлую систему, при которой преторианцы хоть и не любили выступать в роли сборщиков налогов, но охотно шли на это из-за денежной премии.
Что бы только Херея не отдал за возможность обсудить положение дел с Сабином, своим единственным настоящим другом! Все получилось не так, как он надеялся. Как он, выходец из плебеев, гордился, что получил высокое звание трибуна, как гордился, что добился этого собственными силами, что с таким трудом одолел грамоту. Но он так и остался плебеем, человеком, который поднялся из самых низов. Знатные сослуживцы не приняли его в свой круг, но не это заставляло страдать Херею, а бесконечные обиды и оскорбления императора и злоупотребления, которыми он занимался на службе.
«Сабин, Сабин, — шептал Херея про себя. — Если бы ты знал, как ты мне нужен!»
23
Калигула не торопился принимать легата Гетулика. Каждый раз он назначал новое время для аудиенций, будто хотел задержать его в Риме как можно дольше.
— Он хочет вселить в меня неуверенность? — спрашивал легат своих друзей. — Или почувствовал неладное и теперь следит за мной? Я уже сомневаюсь, стоит ли навещать своих родственников и знакомых, боюсь навлечь на них подозрения.
Лепид успокоил его:
— Во дворце не упомянули тебя ни словом, и я не заметил ничего подозрительного. Калигула капризный и взбалмошный. Слово «обязанность» ему чуждо, и так же, как ты, важные послы ждали аудиенции по нескольку месяцев, потому что наш Сапожок не был расположен к государственным делам. Не беспокойся, Гетулик. Если я почувствую хоть малейшую опасность, сразу дам тебе знать.
Через несколько дней после этого разговора, ближе к ночи, император прислал преторианцев за Гетуликом. Тот уже лег спать, когда послышалось бряцанье оружия. У легата мелькнула мысль, что план раскрыт и его поведут на допрос, но центурион сразу же объяснил, что император наконец нашел время принять его и приглашает на поздний ужин.
Февральская ночь выдалась довольно холодной, и от дыхания марширующих по улице преторианцев поднимались в воздух облачка пара. Дворец и прилегающая к нему территория ярко освещались лампами, золотой свет которых распространял повсюду уютное тепло.
Калигула приветливо встретил Гетулика, проявил живой интерес к его докладу, спрашивая о том и об этом, и легату было нетрудно изложить свои предложения. Когда он заговорил о Британии, Калигула слушал особенно внимательно.
— Я уже слышал мнение Клавдия, который отлично знает историю. Он считает, что созданные Цезарем отношения с Британией основательно изменились. Он мог тогда обложить часть варварских правителей данью, за что гарантировал им поддержку в борьбе с врагами. Но со временем там не осталось ни одного римлянина, дань давно перестала выплачиваться, и все вернулось к прежнему состоянию. Но можно ли с них что-то взять, легат?
— Ты прав, божественный император, но знающие люди утверждают, что в Британии и есть залежи олова, свинца и серебра. Потребности Рима в олове высоки, как ты знаешь, и толковый, мало-мальски честный арендатор мог бы тебе принести только благодаря ему годовой доход в несколько сотен миллионов сестерциев, не говоря уже о свинце и серебре. Да еще в Британии плодородные земли, с которых можно собирать богатые урожаи. Обо всем этом говорится в записках Цезаря, а он знал о том государстве не понаслышке.
Калигула задумался:
— Ты говоришь, только от добычи олова несколько сотен миллионов сестерциев? Речь идет о серьезных доходах, Гетулик, и я обещаю, что подумаю над решением.
Легат поклонился.
— Благодарю за согласие заняться моим предложением. Добавлю, что в Германии и Галлии неспокойно. Пока ничего серьезного: то тут, то там вспыхивают волнения, безобидные стычки, которые не составляет труда подавить. Но опасаюсь, что все может осложниться, если их сразу не остановить. Если ты лично, божественный Цезарь, появишься в легионе, это придаст всей кампании — я не осмеливаюсь назвать это походом — определенный вес. Германские легионы мечтают видеть своего императора. Многие солдаты знали еще твоего отца и свою верность ему теперь передали сыну, тебе. Я осмелюсь сказать, что у них есть право, да, потребность продемонстрировать тебе свою преданность. Не разочаровывай их, император, и прости мне мою самонадеянность, если я перед отъездом вселил в них определенную надежду.