— Если бы я не знал, что ты еще до моего рождения был адвокатом семьи и всегда помогал добрым советом, я бы подумал, что у тебя помутился рассудок. Но так…
— Тебе приходится мне верить, — закончил адвокат. — Я описал тебе положение дел таким, каким оно, к сожалению, является, а теперь решай сам, что будешь делать. Я всегда готов помочь и тебе, и твоим родственникам. И еще я должен тебе кое-что передать.
Он протянул Сабину прощальное письмо Корнелия Кальвия.
— Вот письмо твоего дяди.
— Можно я прочитаю прямо здесь?
— Конечно.
Адвокат оставил его одного. Сабин развернул свиток и углубился в чтение:
«Приветствие и пожелание счастья моему любимому племяннику Корнелию Сабину.
Жаль, что я должен обращаться к тебе из царства теней, но у меня не остается выбора. Я прощаюсь с жизнью не по своей воле; причины не хочу называть, поскольку ты сам скоро все узнаешь. Сабин, я достаточно пожил и жалею только о том, что не увижу больше тебя и не прочту некоторых книг.
Куда я отправляюсь, не ведаю, об этом не дано знать ни одному человеку до самого его конца. Как писал Лукреций: „Ведь мы ничего не знаем о сущности души; неизвестно, есть ли она в нас во время рождения, или возникает потом и распадается после смерти вместе с телом, или уходит в царство Орка…“
Как бы то ни было, мой дорогой Сабин, я желаю тебе счастья, а Риму — освобождения от произвола, беззакония и угнетения. Пока ты хранишь память обо мне в своем сердце, я буду жить».
Сабин бесцельно бродил по улицам Рима, очутился вдруг у моста Эмилия, пересек его, зажатый со всех сторон носилками, телегами, торговцами и благородными матронами, за которыми следовали рабыни с корзинами.
На другой стороне начинался Транстибериум, и у Сабина появилась цель. Хереи, конечно, в это время дома не было, но он мог поздороваться с Марсией, расспросить о новостях и, возможно, дождаться друга. Он расскажет ему правду. Трибун видит императора почти каждый день и, возможно, нарисует ему совсем другую картину — вдруг дяде Кальвию было что скрывать.
Вход он нашел не сразу, потому что теперь тропа вела мимо садового домика Авла. Он как раз собирался сорвать огромную дыню, когда его окликнул Сабин.
— Твой господин дома?
— А что тебе надо? — дерзко спросил ветеран.
— Рабы не задают вопросы, а отвечают на них!
Авл не испугался:
— Может быть, но я не раб, а ветеран германского легиона. А ты кто?
— Трибун Корнелий Сабин. Херея дома?
Авл кивнул:
— Я доложу о тебе.
Марсия встретила его в дверях и от радости неловко обняла.
— Ах, Сабин, как часто мы тебя вспоминали, особенно в последние недели, с тех пор как Херея лежит в постели.
— Он болен?
— Нет, упал с лестницы и сломал ногу. Вот удивится, когда увидит тебя!
Херея сидел, подоткнутый со всех сторон подушками, а его обмотанная нога лежала на табурете. При виде друга его широкое добродушное лицо расплылось в улыбке.
— Наконец-то! Я так рад тебя видеть, Сабин!
Они с таким чувством трясли друг другу руки, что Херея едва не свалился.
— Я оставлю вас одних, — сказала Марсия, но они, похоже, ее не слышали.
— Из тебя получился настоящий мужчина, — поддразнил его Херея, а Сабин парировал:
— А из тебя — инвалид, которому скоро пора на покой. Просто свалился с лестницы, как маленький мальчик…
Тут лицо Хереи стало серьезным.
— Нет, все было по-другому. Ты уже ходил к своему дяде?
— Кальвий мертв. Ты не знал об этом?
— Нет, но мог бы и догадаться. Зачем нам обманывать друг друга, Сабин? Друзьям надо говорить правду — всю правду.
И Херея рассказал о полученном приказе и о том, как ему удалось уклониться от его выполнения.
— Во имя Кастора и Поллукса! Ты дал Авлу размозжить тебе ногу, чтобы только… Херея, Херея, ты же не думал, что я стану тебя упрекать, если ты выполнишь приказ? За него несет ответственность тот, кто отдал.
— Не очень-то я в этом уверен, — сказал Херея, — когда думаю о том, что приходится делать преторианцам по воле императора.
— Значит, все, о чем я недавно узнал, верно? Вымышленные обвинения, бесчисленные казни, убийства и самоубийства?