Гальба наблюдал за сценой издалека и прошептал своему адъютанту:
— Быстро разыщи людей, которые хорошо плавают! Они должны сразу же вытащить его из воды!
Парализованного от ужаса Клавдия швырнули прямо в одежде в воду. Гальба подошел, чтобы проконтролировать, как его спасут. Когда промокший и трясущийся Клавдий предстал перед ним, он сказал:
— Здравствуй, Клавдий Цезарь! Император не в настроении, отсюда такие прискорбные меры. Могу ли я предложить тебе свою палатку и горячую ванну?
Узнав о спасении дяди Гальбой, император накинулся на легата:
— Как ты осмелился нарушить мой приказ?
Гальба сделал удивленное лицо:
— Твой приказ был выполнен — Клавдия бросили в реку. Но ты не сказал, что его надо убить, или я ошибаюсь?
Калигула невольно рассмеялся.
— Нет, я этого не сказал. Ты хитрая лиса, Гальба, и далеко пойдешь. Но впредь смотри не перестарайся!
И с остальными делегатами Калигула обошелся немилостиво. Он принял только некоторых из них и сказал, что позорно присылать императору делегацию в двенадцать человек, из которых половина шпионы.
И жалкая кучка посланцев снова вернулась в Рим, что повергло сенат в глубокую растерянность, поскольку все надеялись обрадовать императора. В спешке достопочтенные отцы принялись за составление новой, в три раза большей делегации, чтобы настроить Калигулу на мирный лад.
Валерий Азиатик, главный заговорщик, оставался вне всяких подозрений. Ни оба казненных, ни сестры императора не упомянули его имени. О раскрытии заговора он узнал в Риме и теперь ждал, сохраняя спокойствие стоика, служителей правопорядка из сената. Но его не трогали, и Азиатик постепенно вернулся к прежнему образу жизни. Собственно говоря, он был разочарован развитием событий не только из-за крушения планов свержения тирана, но и потому, что его как заговорщика похоже, никто не воспринимал всерьез. Он не мог представить, чтобы его имя не было названо хоть в какой-то связи. Или другие считали Азиатика столь незначительной персоной? Идею выйти перед сенатом и обвинить самого себя он тут же отбросил, как ребячески глупую. Правда, он не исключал, что Калигула знал о его роли и приберегал расправу до своего возвращения. Азиатик сам себе дивился. Почему он, лишенный всякого политического тщеславия, вообще стал заговорщиком? Неужели только потому, что Калигула переспал с его женой? Если он и думал тогда, что позор этот требовал отмщения, то сегодня все казалось таким незначительным, учитывая, скольких женщин Калигула изнасиловал, скольких невинных послал на арену или казнил.
Он вздохнул и посмотрел из окна в маленький, искусно разбитый сад, где вечернее солнце, как огромный спелый фрукт, повисло меж ветвей старых дубов.
— Я должен был помнить о словах Эпикура: «Живи скрыто», а это значило уход от политической жизни, обращение к кругу близких по духу друзей, чтобы таким образом достигнуть восхваляемого им состояния душевного мира и покоя.
Так же, как Азиатик, думали тогда немало римлян, которым казалось бессмысленным сопротивляться защищенному тысячами хорошо оплачиваемых преторианцев принцепсу. Они попрятались в своих имениях, читали греческих философов и выжидали.
Сульпиция Гальбу отличала совсем другая позиция. Его неустанно гнало наверх жгучее тщеславие, заставляя добиваться всех должностей, какие только Римская империя приберегла для прилежных и целеустремленных патрициев. Он уже был сенатором и консулом, а теперь хотел доказать, что и должность легата ему по плечу. Неважно, служил ли он способному или неспособному императору, жестокому или мягкому, — главным для него была должность. Назначенный главнокомандующим верхнегерманскими легионами, он делал все для удовлетворения императора. По его приказу он очистил оба легиона от ненадежных и подозрительных людей. С трудом удалось Гальбе удержать принцепса от того, чтобы не проредить шеренги солдат, казнив каждого десятого. В конце концов, это были его люди, и новому легату не хотелось омрачать вступление в должность массовыми убийствами.
Он отвлек императора инсценировкой «германского мятежа». Подобрав несколько десятков светловолосых германцев, Гальба велел переодеть их в шкуры и отправить в леса по берегам Рейна. По сигналу те должны были двинуться к реке, изображая мятежников. Когда все было готово, легат предстал перед Калигулой с докладом.