— Значит, ты не веришь в очередной заговор?
Каллист пожал плечами.
— По крайней мере на это ничто не указывает.
— Протоген на службе?
— Конечно, во всяком случае, он не уведомлял об уходе. Передать ему твой приказ явиться?
— Нет, я сам навещу его.
В развевающейся тоге Калигула быстро прошел мимо охраны, пересек сады и колоннады, не обращая внимания на согнувшихся в низком поклоне слуг. Рабочее место Протогена находилось в старом мрачном здании времен Республики, где заседал и императорский суд. При появлении Калигулы все забегали и засуетились, поскольку никто не мог припомнить, чтобы император когда-нибудь заходил сюда. Дверь оказалась заперта, и Калигула приказал личной охране сломать ее.
Помещение было прибранным, и все выглядело как всегда. Калигула собственноручно переворошил свитки с актами, но не смог найти нужного.
— Список! Список! — визжал император. — Где список?
Собрались несколько человек из суда. Один из них отважился на ответ:
— Мы не знаем, император. Протоген никому не разрешал вмешиваться. Возможно, он еще придет…
— Он никогда не отсутствовал без предупреждения, его всегда можно было найти в любой момент, днем и ночью. Проверить его дом!
Там обнаружили следы поспешного отъезда. Не хватало одежды, обуви и многого другого, что могло потребоваться человеку в длительном путешествии. Слуге он только сказал, что по поручению императора должен надолго уехать.
Калигуле оставалось лишь смириться: Протоген, добросовестный контролер черных списков, исчез, а вместе с ним и важные документы.
Геликон мертв, Протоген сбежал. Император с болью ощутил, как не хватает ему двоих друзей — нет, не друзей, помощников. У него была превосходная память, у Протогена — еще лучше. Правда, он вел списки, но имена казненных, узников, подозреваемых, а часто и членов их семей он держал в голове и никогда не ошибался.
Почему он сбежал? Как и Геликону, ему нечего было бояться. Калигула доверял им так, как никому другому, и никогда не жалел об этом, хотя обстоятельства смерти Геликона вселяли подозрение. Не заметил ли чего-нибудь странного в поведении Протогена Каллист?
Толстый секретарь с сожалением поднял руки.
— Нет, император, но я не часто имел с ним дело.
«Пусть анонимное предупреждение и написано мной, — подумал он со злорадством. — Вот ты и потерял обе свои опоры, Сапожок. Теперь у тебя остались только светловолосые пустоголовые германцы, но они — это всего лишь инструменты, которыми может воспользоваться и другой».
Калигула бросился обратно в свои личные покои. Там находилось нечто напоминающее рабочий кабинет, которым он изредка пользовался, чтобы в тишине сделать кое-какие личные записи.
— Вон! Встаньте у дверей! — приказал он охране.
Дрожа от волнения и нетерпения, он открыл чернильницу, взял чистый папирус и написал большими буквами «Gladius» — Меч. Придавив край свитка золотой фигуркой Венеры, взял второй и аккуратно вывел «Pugio» — Кинжал. Меч и кинжал — этими двумя словами он хотел удержать то, что исчезло вместе с переписчиком приговоренных к смерти. Он сам себе дивился, как много имен хранилось в его памяти — имен, которые давно должны были быть написаны на погребальных урнах. Они оказались в списке, озаглавленном словом «Меч», под словом же «Кинжал» выстроились имена подозреваемых, против которых следовало выдвинуть обвинение. Это была увлекательная игра — обдумывать, в какой список поставить то или иное имя. При этом он представлял, чем мог заниматься человек, чью судьбу он решал в эту минуту. Например, Аппий Галл, который никогда не открывал в сенате рта, но Калигула читал мысли по его лицу. Этот толстый сенатор каждый день желал ему кинжала в грудь или яда в вино, но только вида не подавал. Ни одного двусмысленного замечания, ни одного проявления неуважения, ни одного противоречия — ничего, к чему можно было бы придраться. «Но что-нибудь обязательно найдется», — решил император, и Галл попал в список «Меч». Калигула представил, как толстяк уютно расположился у себя дома в ожидании ужина. Возможно, он хотел отведать поросенка в вине — ведь у этих людей не было фантазии, — и вот мечтал об этом поросенке и не знал, что уже рубят деревья для костра, на котором сожгут его труп, не знал, что собирается поужинать, возможно, последний раз на свободе. «Я не только Юпитер, я еще и фатум для многих людей, — эта мысль обрадовала Калигулу. — Это значит: наша жизнь — меч в руках судьбы».