— Ты мог бы заняться делом своего отца.
— Вести прекрасные беседы с поэтами? Нет и еще раз нет! На это я сейчас не способен. Может быть, позже. Пожалуйста, пойми меня, дядя Кальвий, я должен с этим справиться по-своему.
— Понимаю, Сабин. А я избавился от своих головных болей. Хочешь узнать как?
Сабин кивнул.
— Меня давно интересовало, что делают жрецы с больными. Никто не рассказывает подробностей.
— Потому что этого нельзя делать, чтобы не рассердить богов. Правда, от жрецов никто не слышал категорических запретов, но большинство предпочитает не болтать. А я тебе расскажу. Итак, слушай: после свершения обрядов очищения и жертвоприношения жрец назначает время для беседы. Я должен был ждать два дня. Утром третьего дня меня принял жрец Асклепия. Он задавал вопросы, но сам говорил мало. Он внимательно слушал мой рассказ, делал пометки, но, казалось, болезнь моя его не интересовала. Жрец только кивнул, когда я сказал, что страдаю бессонницей и сильными головными болями. Он спрашивал о моем детстве, родителях и закончил разговор, когда узнал о смерти моей жены и сына. Что было потом, он не хотел знать. Следующие дни я провел с другими больными. Мы выполняли простые гимнастические упражнения, а между ними слушали мифы об Асклепии или старые священные песни, которые пел хор. Не надо быть верующим человеком, чтобы постепенно впасть в странное полусонное состояние оторванности от действительности. Все обычные заботы отступают все дальше и дальше, абсурдные мысли кажутся логичными, а логичные, наоборот, абсурдными.
— Я с трудом могу это себе представить, — заметил Сабин.
— Но так было. Сейчас, когда прошло время и я оглядываюсь назад, мне кажется это не менее странным, чем тебе. Жрецы, вероятно, внимательно за нами наблюдали, поскольку временами некоторые больные исчезали и появлялись другие. Так и мне велели через девять или десять дней — не могу сказать точно, потому что потерял тогда ощущение времени, — приготовиться к лечебному сну. Целый день я должен был поститься, и только к вечеру мы получили в Адитоне — длинном зале для отдыха на северной стороне храма — по куску хлеба и кубку питья. Причем напиток лишь частично напоминал вино, он был разбавлен какими-то лекарствами.
В Адитоне можно по-разному провести ночь. Внизу располагается большой зал, где больные спят на расстоянии десяти локтей друг от друга на простых жестких лежаках. На верхнем этаже есть отдельные помещения. Я, во всяком случае, устроился в большом зале и заснул так быстро, как никогда. Среди ночи — как долго я спал, не знаю — меня тихонько разбудили. Зал освещал приглушенный голубоватый свет, и в полусне я увидел, как между спящими передвигаются какие-то фигуры. Я выпрямился, и тут передо мной возник жрец в длинном праздничном одеянии. В одной руке он держал корзину, в другой — собаку на коротком поводке. Он опустился на колени, открыл корзину, и я увидел змею Асклепия, которая с тихим шипением поднимала голову. Ты можешь теперь высмеять меня, Сабин, но я уверен, что слышал сквозь шипение голос, который утешительно и успокаивающе обратился ко мне, однако слов я разобрать не мог. Потом коробку закрыли, жрец что-то сказал собаке и отпустил поводок. Пес, поставив лапы мне на плечи, молниеносно лизнул мое лицо. Я почувствовал странную пустоту внутри, как будто часть меня забрали. Я тут же снова заснул, а на следующий день мне сказали, что лечение завершено. Остальное ты знаешь сам: мои головные боли прошли, и с каждым днем я сплю все лучше. Правда, иногда болезнь будто хочет вернуться… Например, вчера я чувствовал слабость, которая обычно предшествует приступу головной боли. Но он так и не начался, а неприятные ощущения исчезли. Итак, я поблагодарил Асклепия денежным пожертвованием и с тех пор терпеливо жду, на что же решится мой влюбленный племянник.
— Прости, дядя Кальвий, — пристыженно произнес Сабин, — но ты знаешь, что влюбленные — неважно, счастливо или нет, — мало обращают внимания на окружающих. С этого момента я не буду жаловаться. Я рад, что по крайней мере для тебя это путешествие оказалось удачным.
— Ты считаешь, что было бы лучше, если бы ты не встретил Елену?
На этот вопрос Сабину нелегко было ответить. Он несколько раз порывался это сделать, но только и смог сказать:
— Я не знаю…
Суторий Макрон выжидал. Какой оборот примет течение болезни Калигулы? Когда он услышал от приближенных императора, что дела у него обстоят плохо, бывший префект начал действовать. Он отправился к Тиберию Цезарю, который жил с несколькими слугами в большом доме своих умерших родителей. Усыновление мало изменило его положение. Теперь он, правда, мог называться императорским сыном, но не имел ни должности, ни функций, ни влияния. Ему оказывали положенное по протоколу уважение, но в остальном почти не замечали.