Как всегда, Друзилла поняла и одобрила все, что родилось в голове брата.
Дни напролет просиживал Калигула со своим секретарем Каллистом над списком приглашенных, чтобы не забыть ни одной достойной римлянки.
— Не забудь верховную жрицу Вест, — напомнил императору Лепид.
Калигула расхохотался.
— Старой деве вряд ли доставит удовольствие торжество, но ты прав, она должна присутствовать. Мне кое-что пришло в голову! Если я приглашу весталку, за столом должна сидеть и проститутка. Ты помнишь Пираллию?
Лепид нахмурился.
— Кто это?
— У тебя плохая память! Забыл тот вечер в публичном Доме, перед моей болезнью? Я выбрал ее тогда, но меня поразила божественная молния, и вы принесли меня обратно.
— Вспомнил! Высокая гречанка… Да, пригласи ее!
В тот вечер они были гостями императора, который все еще оставался в женском платье, — римские патриции бок о бок с проститутками, жрицами и представительницами знатных семей. Только Агриппина не появилась, так как ее муж, Доминиций Агенобарб, был болен, и супруга находилась рядом с ним.
Когда Агенобарб после рождения сына и по обычаю высоко поднял его, он заметил:
— Наш ребенок прославится на весь мир.
Они назвали мальчика Нероном.
Ливилла тоже была здесь. С каменным лицом сидела она рядом со своим братом, который в своем желании быть похожим на женщину производил весьма странное впечатление.
Верховная жрица Веста сидела на почетном месте неподалеку, наблюдая с едва скрываемым отвращением за происходящим. Ей исполнилось тридцать шесть, и через два года служба в храме богини Весты, которую она начала восьмилетней девочкой, для нее заканчивалась. Но при мысли о возвращении в мирскую жизнь весталку охватывал ужас. Она испытывала страх перед этим императором и его кощунственными шутками. Переодеться в Исиду! Хорошо, что это была чужеземная богиня. Жрица решила покинуть торжество, как только представится возможность.
Сорок два повара и сотня помощников с раннего утра были заняты приготовлением множества сложных блюд. Калигула старался лично убедиться, что все его идеи были правильно воплощены, и теперь, когда внесли угощение, радовался обескураженным лицам гостей.
На столе появились блюда с жареными поросятами, барашками, гусями, журавлями, голубями и рябчиками; часть из них была покрыта позолотой, одним птицам вернули их оперение, другие выглядели как обычное жаркое. Но тех, кто хотел отрезать от них кусочек, ждало разочарование, потому что вся снедь была изготовлена из дерева и обтянута поверх корочкой. И наоборот, под «золотым» покрытием скрывалась настоящая еда. Этот пока безобидный обман вызвал радостное возбуждение. Но потом, когда повар объявил куропаток и рябчиков с начинкой из фиников и орехов, начались уже не такие приятные сюрпризы. Финики оказались стручками, начиненными острым перцем, и тех, кто, скривив лицо, пытался залить пожар во рту вином, снова ждала неудача, потому что среди кувшинов с хорошим вином скрывались и наполненные разбавленным уксусом.
Император внимательно наблюдал за гостями, и в его неподвижных глазах горел злорадный огонек. Особое удовольствие ему доставили скривившиеся от боли лица тех, кто, с облегчением вздохнув, потянулся за безобидным на вид сладким блюдом с медом и орехами. Но к настоящим орехам были подмешаны похожие на них камни, и многие женщины, от души откусив, сломали себе зубы.
Верховная жрица весталок между тем удалилась. Она покинула зал, попрощавшись с императором едва заметным кивком. Поскольку этой неприкосновенной служительнице храма он ничего не мог сделать, Калигула удовлетворился уже тем, что разозлил ее. Император ел и пил без меры. Он запихивал в себя еду и заливал вином в таком количестве, как будто умирал от голода. Когда ему стало плохо, он велел поднести золотое блюдо и основательно прочистил желудок. Друзилла рассмеялась, а ее сестра Ливилла с отвращением отвернулась.
Калигула прополоскал рот и обратился к ней:
— За столом твоего друга Сенеки манеры, вероятно, лучше? Там не пируют, а вкушают, не пьют, а медленно тянут легкое разбавленное вино. Не так ли? Я даже могу себе представить, как какой-нибудь образованный раб цитирует при этом стихи твоего любовника. Этот Сенека мне противен! Передай это ему от меня. Он, кстати, не боится смерти?
— Ты тоже не бессмертен, — Ливилла поднялась из-за стола. — Или ты заговорен от яда и кинжала?
Неудержимая ненависть блеснула в его больших холодных глазах, и — как заметила Ливилла к своему удовлетворению — ненависть эта была смешана со страхом.