Открывали траурную процессию музыканты с трубами, барабанами и флейтами, от которых было больше шума, чем музыки. За ними следовали факельщики и плакальщицы, и их причитания и стенания в сочетании с этой «музыкой» производили жуткую какофонию. Затем шли актеры. Они несли в руках восковые маски с чертами самых достойных предков покойного: полководцев, проконсулов, легатов, чьи имена и деяния часто упоминались, когда речь шла о Юлии Цезаре и императоре Августе. Всех их призывали принять последнего потомка, лентяя и гуляку Доминиция Агенобарба в царство теней.
За носилками шествовала с застывшим выражением лица Агриппина в сопровождении служанки с полугодовалым Нероном на руках. Она жаждала этого дня, когда наконец станет свободной, как никакого другого, и теперь все свои силы была готова отдать, чтобы ее сын не стал копией человека, тело которого сейчас укладывали на костер. Знак зажечь огонь должен был подать по старому обычаю сын умершего. Маленький Нерон с удивлением разглядывал необычное действо; Агриппина подняла руку ребенка, как будто тот в знак последнего прощания махнул отцу. Пропитанное маслом дерево вспыхнуло со всех сторон, и пламя стало быстро подниматься, вытягивая к носилкам, на которых покоилось тело умершего, прожорливые языки. Скоро они пробрались в одежды, въедаясь во вздувшуюся плоть и постепенно превращая безобразную телесную оболочку в чистый белый пепел.
Как того требовал обычай, Агриппина отыскала остатки костей, полила их вином и положила в серебряную урну.
По поручению императора процессию должен был сопровождать Эмилий Лепид.
— Как муж Друзиллы, ты принадлежишь к императорской семье, не так ли? Поэтому я возлагаю на тебя честь представлять меня на похоронах старого распутника. Но с достоинством, Лепид, с достоинством, ведь ты — пусть и на короткое время — будешь замещать меня.
Издевательское выражение лица Калигулы и насмешливые слова вызвали у Лепида такую злобу, что ему пришлось отвернуться, чтобы не выдать себя. Другом Калигулы Лепид никогда не был, скорее приятелем для пьянок и походов по борделям, но с той самой ночи, когда император обошелся с ним так низко, Лепид его ненавидел. Однако ему хватало ума не расходовать зря силу, порождаемую этой ненавистью. И Друзилла, его, так сказать, жена — любовница собственного брата, и рассудительная Ливилла, которую заботил только ее поэт, были для него бесполезны. Но Агриппина, старшая сестра императора, ненавидела брата.
«Значит, надо объединить нашу ненависть и тщеславие, — рассуждал Лепид, — и направить на свержение этого мнящего себя божеством сумасшедшего».
Агриппина поставила урну в нишу; процессия распалась, каждый пошел своим путем. Она как раз хотела вместе со служанкой сесть на двухместные носилки, когда к ней обратился Лепид.
— Если тебе понадобится помощь, Агриппина, я всегда готов поддержать тебя и словом, и делом.
Женщина обратила к нему свое строгое красивое лицо.
— Благодарю. Да, я хочу кое-что обсудить с тобой. Навести меня на днях, если тебе позволит время.
— Оно позволит, обязательно позволит. Прощай, Агриппина, и не печалься уж слишком.
Она слегка улыбнулась.
— Я справлюсь со своим горем.
Лепид проводил носилки взглядом, думая о том, что Агриппине и ее сыну досталось все наследство Доминиция, и она стала теперь самой богатой женщиной Рима.
В первые месяцы правления Калигула проявлял хотя бы поверхностный интерес к государственным делам, но с тех пор как он почувствовал свою божественную сущность, император считал занятия такими мелочами недостойными себя. Для этого существовал сенат, оба консула, наместники в провинциях со своими служащими. Август, творец Римской империи, отдал строительству этого многоступенчатого механизма долгие годы, и он был устроен так, что действовал без принцепса.
Император в постоянной борьбе со скукой напряженно выдумывал развлечения для себя, а заодно и для своего народа.
Цирк Максимуса, в императорскую ложу которого можно было попасть непосредственно из дворца, на протяжении многих лет служил для всякого рода игр. На первом месте стояли гонки на колесницах. Калигула был сторонником «зеленой» партии и делал своему любимому вознице Евтюхию немыслимые дорогие подарки. Травля зверей и гладиаторские бои по значимости занимали второе место и следовали друг за другом в особые праздничные дни.