— Вот, Пираллида! Эти деньги оставили для тебя, — на стол упал толстый кошель. — Твой дом опять принадлежит тебе, ты вновь здесь полноправная хозяйка, и даже слуги у тебя прежние. Ты — свободная ныне римлянка, вольна делать все, что вздумается. Неизвестный благодетель велел мне оставить тебя в покое. Живи, как хочешь. Прощай!
— Но, Лара, подожди, — тихо сказала Пираллида, слова давались ей с трудом, будто она так давно не разговаривала, что вообще забыла, как это делается. Она силилась вникнуть в происходящее. Еще несколько часов назад она чистила светильники в храме Весты, одетая в рубище, под надзором строгих весталок. Они дали ей убежище, забрав свободу, но Пираллида была благодарна им за то, что еще продолжает жить на этом свете. А свободы ее лишали и раньше, и хуже всего было, когда страшный Агенобарб превратил девушку в свою рабыню. Лучше уж мыть полы у весталок… Когда Лара Варус зашла вместе со старшей весталкой в ее узкую мрачную кубикулу, Пираллида не поверила своим глазам. Неужели опять рабство в лупанаре? Но судьба оказалась к ней благосклонной. И вот сейчас она стоит в своем старом, таком любимом доме, где каждая деталь напоминает о тех счастливых временах, когда она, свободная и независимая, наслаждалась жизнью, объятиями мужчин, избранными лично ею, и любовью, своей первой и последней страстной любовью к тому, кто дал ей все это, а потом безжалостно отобрал, обманул и бросил в страшный омут рабства.
— Подожди, Лара, — повторила она. — Ты больше ничего не хочешь мне рассказать? Кто вернул мне все это?
— Нет, Пираллида, мне нечего прибавить к сказанному. Я лишь получила указания и свое вознаграждение. Думаю, ты и сама скоро все узнаешь, я лишь посоветую тебе привести себя в порядок, прежде чем зажечь вечером огонь у двери. Ты так изменилась.
Лара Варус вышла. Пираллида смотрела ей вслед и видела, как забрасывают известную на Субуре сводню вопросами любопытные, толпящиеся у дома. Затем девушка подошла к зеркалу, долго всматривалась в свое отражение, горько вздохнула, и, хлопнув в ладоши, подозвала служанку. Да, Лара была права, над собой следовало потрудиться. Началась новая жизнь.
Этрусская улица в этот погожий апрельский день на ежегодный Праздник Плеяд была полна народу. Невообразимый шум не смолкал ни миг. Пронзительные напевы торговцев слышались со всех сторон. Шныряли попрошайки и мелкие воришки, срезая заостренной монеткой кошели у засмотревшихся зевак. Уличные фокусники и бродячие актеры невольно помогали им в этом, отвлекая внимание праздношатающихся. Могучие спины рабов гнулись под тяжестью тюков с тканями, прокладывающих сквозь разношерстную толпу дорогу за хозяйским управляющим. Торговля процветала. Лавки с драгоценным шелком манили к себе богатых матрон, многие из которых лишь на словах расписывали свое состояние перед торговцами, умоляюще заглядывая в хитрые глаза с просьбой дать в кредит отрез редкой ткани на новую столу, и завистливо вздыхали, когда чья-нибудь тонкая ручка кидала на прилавок монеты и изящным жестом приказывала рабу следовать за собой с покупкой.
Друзилла велела остановить носилки около лавки, где на вывеске был изображен журавль, стоящий на рулоне с тканью. Прозвище торговца, долговязого и носатого, подсказало ему идею украсить свою лавку, известную дороговизной на весь Рим. Недаром он сегодня дальновидно заслал раба с образцами привезенного шелка во дворец к госпоже Друзилле.
Мессалина недовольно поморщилась, спускаясь вслед за подругой на мостовую. Жаль потерянного времени, а ведь Друзилла обещала заехать с ней в театр Помпея на репетицию новой пьесы. Сам Аппелес должен был танцевать перед ними, и Мессалина уже представляла себе, как она будет наслаждаться созерцанием его прекрасного тела.
Друзилла упивалась всеобщим поклонением, но всем своим видом выражала лишь скуку и высокомерие. Она с деланным равнодушием гладила переливчатый шелк и, не глядя, кивала в ответ на раздающиеся со всех сторон приветствия. Торговец подносил ей все новые и новые рулоны ткани, но Друзилла упорно продолжала молчать.
Мессалина же напротив искренне восторгалась красотой тканей из далекой страны, куда нужно два года добираться на лошадях и верблюдах опасными неизведанными путями. Попутно она продолжала толкать остреньким локотком подругу, напоминая ей о данном обещании.
Наконец Друзилла не выдержала:
— Мессалина, у меня уже синяк. Нельзя так несдержанно вести себя на людях. Все, едем!
Она наконец соизволила что-то выбрать из предложенного Журавлем, потиравшего руки в нетерпении, когда же на стол ляжет толстый кошель, на содержимое которого крестьянская семья смогла бы питаться в течение пяти лет.