— Ты совсем не умеешь держать себя в руках, — едва тронулись носилки, Друзилла гневно отчитала девушку. — Ты должна быть исполнена величия, сознания собственной красоты, никто не должен запросто подходить к тебе и вступать в разговор, пусть любуются и приветствуют издали. Учись, малышка! Тебе скоро замуж выходить, и муж не должен тебя стыдиться, как я сегодня. Ты вела себя как простолюдинка, впервые попавшая в город.
Мессалина потупила взор, чтобы скрыть набежавшие слезы. Ей было совестно, что она опозорилась в глазах сестры императора. Так, глядишь, и закончится их дружба!
— Ой, прости! Прости, тетя Друзилла! Я никогда больше не буду так вести себя! Но — Аппелес! Я сгораю от желания увидеть, как он танцует, а ты ведь сама обещала.
Друзилла рассмеялась над столь обезоруживающей наивностью Мессалины, а та, довольная таким поворотом событий, вдруг встрепенулась, увидев кого-то в окне.
— Ах, смотри, смотри! Какой красавец! А вот этот черноволосый! Вот бы узнать, кто он, откуда приехал, я так люблю знакомиться с новыми людьми.
Слушая весь этот вздор, Друзилла склонилась к уху девушки и с улыбкой прошептала:
— Жар твоего лона грозит испепелить всю округу, тебе необходимо погасить его. Я все устрою для тебя на днях, не волнуйся. Но если ты хоть еще раз скажешь хоть слово, мы развернем носилки обратно.
Мессалина с трудом сглотнула и подняла сияющие глаза на подругу. Она благодарно сжала руку Друзиллы. Та одобряюще похлопала ее плечу и опять вернулась к своим мыслям. А Мессалина принялась молиться всем римским богам подряд, умоляя их ускорить бег солнца по небосводу.
Но если мысли девушки были о приятном, то Друзилла думала о том, что застало утром ее врасплох. Император вдруг упомянул о женитьбе.
Ничто не предвещало беды. Калигула в компании отца и сына Вителлиев рассматривал эскизы новых монет со своим изображением, которые он хотел ввести в обращение. Буря грянула внезапно. Гай Цезарь неожиданно увидел себя рядом с Юнией Клавдиллой. Полетела в стену восковая табличка, император дико закричал, вцепившись себе в волосы, потом упал навзничь и стал биться в судорогах.
Поспешно прибежавший врач велел перенести больного в его покои подальше от любопытных глаз.
— Сынок, эти приступы часто мучают нашего императора? — спросил Вителлий, прислушиваясь к суете за занавесом.
— Это второй. Первый приступ случился у него после того, как он долго пробыл в беспамятстве. Клавдий говорил, что умершая жена держала его при себе в царстве мертвых, и ему пришлось пойти на хитрость, чтобы заставить Калигулу вернуться. Узнав, что Друзилла притворялась Юнией, позвав его к жизни, он в ярости от разлуки с любимой хотел убить ее, и вот тогда-то и настиг его этот удар.
— Мы все скорбим о его потере, — сказал Вителлий, — ведь он даже собственную дочь покарал будто преступницу. Наш император должен поскорей забыть о Клавдилле, иначе память о ней сведет и его преждевременно в царство теней. Каким-то образом надо заставить сенат уничтожить все в Риме, что связано с ее именем, и статуи прежде всего. Я уже давно заметил, что он выбирает те улицы, где нет ее изображений, даже запах лилий вызывает у него слезы. Необязательно для проведения этого указа сенату спрашивать его мнение. Думаю, каждый согласится со мной. Все можно сделать незаметно.
— Ты прав, отец! — восторженно ответил Авл. — Я останусь здесь, а ты прямо сейчас можешь заняться составлением обращения к сиятельным отцам. Я пришлю весточку, когда цезарь придет в себя. Судя по всему, если улеглась суета, значит, он наконец-то спокойно заснул.
Тем временем в триклинии после ухода Вителлия-старшего стали собираться взволнованные домочадцы. Все ждали, когда выйдет лекарь. Ливилла рыдала, ей померещилось, что любимый брат опять впал в беспамятство, как полгода назад. Ее все успокаивали, только Друзилла недовольно морщила точеный носик, изредка покашливая, прикрывшись рукавом. Яркий румянец на ее щеках и кровавые капли при кашле давно бы уже насторожили опытного Харикла, но Калигула казнил его, приказав удушить в Мамертинуме.
Прошло два часа, и врач разрешил сестрам войти к цезарю. Бледный Калигула возлежал на ложе, весь обложенный примочками с целебным настоем. Ливилла порывисто обняла и его и со слезами в голосе сказала:
— Я рада, что ты вернулся к нам, брат.
— Не волнуйся, сестра, ты всегда преувеличиваешь опасность, — голос Гая был слаб, но тверд. — Я не мог долго быть среди моих новых собратьев, мне же надо следить за благополучием Рима.